Кризис полностью

Любопытно, что во время процесса 1938 года Пятакову не предъявляли самого, казалось бы, логичного обвинения: в развале финансовой системы.

Обвиняли его в чем угодно: вредительстве, шпионаже, «секретных встречах» с Троцким. (Европейская пресса очень веселилась, потому что гостиница, где, по «показаниям свидетелей», произошла секретная встреча «соратников», сгорела лет за десять до этого.

Пятаков Георгий Леонидович (1890–1937) — советский функционер.

Подобно остальным большевикам, успел покомандовать самыми разными участками работы: устанавливал Советскую власть на Украине (даже был там три месяца главой Временного рабоче-крестьянского правительства), руководил Чрезвычайным революционным трибуналом, военной разведкой, угольной промышленностью Донбасса, был председателем Главного концессионного комитета и торгпредом СССР во Франции. Отношения с Лениным складывались у него непросто. Еще в 1915 году, укрывшись в Швейцарии, они вместе редактировали журнал «Коммунист», но потом из-за возникших разногласий Пятаков демонстративно редакцию оставил и уехал в Стокгольм. В 1923-м — примыкал к «левой оппозиции».

«Пятаков — человек несомненно выдающейся воли и способностей, — писал Ленин в знаменитом своем "Письме к съезду”, — но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе».

Окончательно противоречия эти разрубил уже Сталин; в 1938-м Пятакова расстреляют. Пулю, которая оборвет жизнь пламенного большевика, найдут потом в сейфе наркома Ежова; странные сувениры оставляли себе на память вожди той эпохи…

А полет Пятакова к Троцкому в Норвегию вообще не мог состояться: ни один самолет той зимой не приземлялся на указанном в «допросе» аэродроме.)

Но о крушении финансовой безопасности страны — ни слова. В итоге «пострадал» Пятаков за вымышленные преступления, а за настоящие так и не ответил.

Кто только не выпускал собственные деньги на просторах бывшей Российской империи.

Шлепал их каждый, кому не лень; все правительства и правители, типа «батьки Ангела» и Махно, городские самоуправления, комитеты и комиссариаты, отделения Государственного банка, кооперативы, общины, сберегательные кассы и железные дороги… Иногда на таких «денежных знаках» откровенно указывалось: «имеют хождение до запрещения».

Иронизируя над этой импровизированной валютой, «имеющей хождение до запрещения», фельетонист белогвардейского журнала «Донская Волна» писал:

«— Ну, хорошо, это деньги губернские, а почему же железнодорожные?

— Имеют хождение в полосе отчуждения железной дороги.

— И на пароходах были?

— Были. Кои — дальнего плавания, кои каботажного.

— А на аэропланах не было?

— Не довелось. Мало аэропланов было».

Самая прочная и серьезная из этих «валют» была «донская валюта», выпускавшаяся правительством Деникина и Врангеля. Эти деньги хоть чем-то были обеспечены, солидные на вид, отпечатаны в Британии с надписью: «Имеет быть обменен на общегосударственные денежные знаки»[19].

Вот только обменивать-то было не на что: общегосударственных знаков не существовало в природе.

Население принимало такие деньги охотнее валюты «батьки Ангела», хоть и относилось к ним иронично. В народе называли их «колокольчиками», потому что на 1000-рублевых купюрах изображался Царь-колокол.

А в песне «Черная моль», которую в 1950-е годы написала в Париже эмигрантка Мария Вега, урожденная Волынцева, «донская валюта» и вовсе именовалась дорожной пылью.