Подобные ценные бумаги обычно отрываются от объекта, который они по идее должны представлять, и начинают жить своей жизнью, размножаться, продаваться и покупаться, служить объектом для спекулятивных операций. Тем самым они теряют свое первоначальное назначение, свою привязку к тому объекту или условиям, которые эта бумага представляет. В частности, речь идет о фьючерсах, которые должны быть более жестко привязаны к размерам, например, торгуемого товара, его цене и т. д. Еще труднее совладать со всякого рода страховыми ценными бумагами, объем которых в разы превышает объем реальной суммы, которая страхуется. Вряд ли удастся принять общее для разных стран законодательство по этим вопросам, поскольку финансовые рынки разных стран имеют свою специфику. И вряд ли крупнейшие финансовые центры — Нью-Йорк, Лондон, Франкфурт, например — согласятся на какой-то надстрановый контроль, на жесткое соблюдение международных финансовых законов. Легче, на мой взгляд, и реалистичнее оставить конкретным странам возможность ужесточения своего финансового законодательства, в том числе и применительно к переливу зарубежного капитала в эту страну.
Особый вопрос о волатильности валютных курсов, которые резко улучшают или ухудшают за достаточно короткий период условия для бизнеса целых стран и отраслей. Несколько лет назад, например, один евро стоил 0,9 доллара. Потом курс доллара начал ослабевать, и евро стал стоить 1,6 доллара. Прошло всего несколько месяцев с середины 2008 г., и курс доллара окреп и дошел до 1,25– 1,30 доллара за евро. Раньше за фунт стерлингов давали 2 доллара, а в феврале 2009 г. только 1,5. Такие перемены коренным образом меняют рентабельность и эффективность экспорта, импорта, вносят сумятицу в оценку эффективности инвестиций, инноваций, международные экономические отношения и т. д.
При этом огромные колебания валютных курсов не имеют под собой каких-то фундаментальных оснований: например, при таких колебаниях курса евро и доллара экономика Америки и Европы по темпам экономического роста почти не отличалась, по инфляции тоже. Так что сравнительные экономические потенциалы, показатели эффективности, прибыльности и многие другие не давали никакого основания к таким радикальным изменениям в соотношении валютных курсов. Эти изменения носили конъюнктурный, рыночный характер. И эти колебания делают неопределенным и непредсказуемым будущее развития крупнейших компаний, рентабельность которых, рыночная капитализация, доля рынка — все это отходит на второй план, если, например, в полтора раза меняется соотношение евро и доллара.
Огромные колебания валютных курсов не имеют под собой каких-то фундаментальных оснований: например, при таких колебаниях курса евро и доллара экономика Америки и Европы по темпам экономического роста почти не отличалась, по инфляции тоже.
В старые времена, когда валюты базировались на золотом стандарте, таких проблем с валютными курсами, как сейчас, конечно, не было. А сейчас нет твердой фундаментальной основы, которая бы как-то закономерно определяла соотношение этих валют. Можно ли достичь здесь какого-либо компромисса на основе исследования паритетов покупательной способности, установить какие-то предсказуемые коридоры движения этих валют и их соотношения и т. д.? Сомневаюсь, что страны мира пойдут столь далеко в международном регулировании. Но то, что вопрос назрел и перезрел, — никаких сомнений нет. Не случайно вносится предложение о создании новой единой международной конвертируемой валюты.
Если говорить о международных финансах, то Брет-тон-Вудские соглашения 1944 г., организованные Международный валютный фонд и Мировой банк реконструкции и развития — все эти и другие международные организации не наделены какими-то надзорными или распорядительными функциями. Они призваны оказывать помощь отдельным странам в решении макроэкономических задач, — например, с помощью займов Международного валютного фонда, или тех или иных микроэкономических задач, важных для страны, которые решаются с помощью средств Международного банка реконструкции и развития.
