В последнем упомянутом мной случае вслед за замечанием Мильтона Хеншеля я сказал, что, по–моему, не мы определяем, «позволять» ли братьям те или иные действия. Мне казалось, что только Бог «позволяет» им совершать определенные поступки либо потому, что Его Слово их одобряет, либо потому, что Писание ничего об этом не говорит; и что только Он один может запрещать какой–то поступок, когда Слово Его ясно осуждает это действие либо прямо, либо посредством четкого принципа. Мне казалось, что Бог не давал нам — несовершенным, склонным ошибаться людям —- права судить, что разрешено или что не разрешено другим. Мой вопрос к Правлению звучал так: «Когда вопрос четко не решается в Писании, почему мы пытаемся играть роль Бога? У нас это очень плохо получается. Почему в таких случаях не предоставить Ему Самому быть Судьей людям»? Я повторял эту точку зрения еще не один раз, когда выдвигались похожие аргументы, но мне кажется, что большинство членов Правления не увидело дела в таком свете, и об этом свидетельствовали принимаемые ими решения.
Я считал, что, рисуя зловещую картину потенциального разгульного беззакония со стороны братьев, которое произойдет только потому, что мы, как Правление, уберем некое существующее положение, мы подозревали братьев в том, что у них не было истинной любви к праведности, что они внутренне хотели грешить и что их сдерживали только дисциплинарные правила организации.
Я помню статью, опубликованную за несколько лет до того в журнале «Пробудись!», издаваемом Обществом. В ней рассказывалось о забастовке полиции в городе Монреаль в Канаде и говорилось, что отсутствие полицейских в течение одного дня (или около того) привело к самым различным незаконным действиям, совершенным обычно законопослушными гражданами.
В этой статье подчеркивалось, что истинным христианам не требуются строгие меры по поддержанию дисциплины и закона для того, чтобы вести себя достойно[112].
Почему же тогда, недоумевал я, Правление считало, что убирать традиционные правила опасно, полагая, что этим «откроется путь» ко всеобщей безнравственности и недостойному поведению со стороны братьев? Как же тогда мы относились к этим братьям, насколько доверяли им? Чем же тогда, по нашему мнению, эти братья отличались от тех, кто нарушал законы во время забастовки полицейских в Монреале, насколько глубокой и истинной мы считали их любовь к праведности? Иногда казалось, что преобладающим настроением в Правлении было: никому не доверяй, кроме себя. По–моему, это тоже не являлось похвальной скромностью.
Еще одна черта мышления членов Правления в подобных случаях заключалась в том, что часто подчеркивался долговременный характер того или иного положения. Это значит, что в течение многих лет тысячи людей повиновались этому постановлению Общества, даже если оно возлагало на них тяжкое бремя: возможно, иногда даже было причиной тюремного заключения или других страданий. Если сейчас это положение изменить, говорили некоторые члены Правления, люди могут подумать, что все, пережитое ими, было напрасно; что, поскольку до этого они находили личное удовлетворение в таких страданиях, считая их «страданиями ради праведности», теперь они почувствуют разочарование, может быть, даже скажут, что это нечестно, что они перенесли такие муки в то время, как другие могут их избежать.
Мне было трудно соотнести это с духом Писания. Мне казалось, что такие люди будут только радоваться, зная, что другим не придется нести это бремя, чтобы оставаться достойным членом организации. Если, к примеру, человек потерял ферму из–за непосильных налогов, разве он не будет радоваться за своих друзей, узнавших, что эти огромные налоги отменены? Разве шахтер, страдающий заболеванием легких, не обрадуется, узнав об улучшении условий в шахте, даже если ему самому нет в этом никакой выгоды? По–моему, истинный христианин будет чувствовать именно это.
Такие настроения, о которых очень серьезно беспокоилось Правление, отражали, скорее, состояние духа некоторых работников из притчи Иисуса о винограднике, трудившихся в жару в течение целого дня и посчитавших нечестным, что другим работникам, пришедшим только в одиннадцатом часу, не пришлось испытать того же, хотя плату и те и другие получили одинаковую. Или настроение старшего брата блудного сына, который сказал отцу: «Вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего», считавшего нечестным, что младшему сыну не надо было всего этого делать, чтобы заслужить милость отца[113]. Опять же, я подозреваю: полагая, что братья испытают другие чувства кроме радости, если кому–то придется страдать, как им, мы приписываем им неверные побуждения. Я думал, что нам нужно было бы спросить самих себя, насколько эта серьезность вытекала из заботы о том, что в случае признания своей ошибки пострадает собственная репутация Правления и ослабеет доверие к нему людей.
