— Что это там внизу, куманек? — кричит Де Сото из открытого иллюминатора, направляя бинокль вниз.
— Больные, — отвечает Лопе.
Бюст и Оливер наблюдают с противоположной стороны. Единственный, кто ничего не делает, — это Мавр. Он развалился на кресле, скрестив ноги, погруженный в собственные раздумья.
— Мы должны спуститься здесь! — Де Сото указывает на участок свободного пространства.
— Но мы улетаем все дальше, — замечает Оливер.
— Эй! — кричит Де Сото пилотам. — Какого хрена вы творите?
Современный вертолет «Bell» — просторная машина, приспособленная для размещения военного штаба в кризисной ситуации, однако сейчас вертолет больше напоминает армейскую палатку. Инженеры-разработчики, предполагает Ларедо, не учли, что здоровяк вроде Де Сото примется расхаживать взад-вперед по кабине, а второй пилот подскочит на своем месте, чтобы преградить ему путь.
— Что вы делаете? — орет Де Сото. — Спускайтесь!
— Куда спускаться-то? — отвечает пилот не менее энергично под адский скрежет лопастей. — В этот дурдом мы спускаться не будем! И мы чуть не зацепили высоковольтные провода! Возвращайся на место, придурок!
Ответ второго пилота — пружина, выдергивающая из кресел Оливера и Лопе. На самом деле, отмечает Ларедо, теперь всем интересно не то, что происходит снаружи, а то, что творится внутри. Единственный, кто этого еще не понял, — второй пилот, которому страшно не меньше остальных.
— Ну ладно, ладно, успокойся, — просит Лопе, поднимая руку в перчатке.
— Спускайтесь! Живо! — Вот все, что способен произнести Де Сото.
— Мы здесь не сядем! Ни за что! Это вам не военный вертолет!
Пилот стоит перед ними без летного шлема. Может быть, это признак бунта, способ заявить, что ему осточертело играть в солдатиков, размышляет Ларедо, ведь и сам он, Хоакин Ларедо, перестал маскироваться под чиновника, не поправляет выбившиеся полы измятой рубахи и плевать хотел на галстук, превратившийся в петлю висельника. Ларедо замечает, что плюгавенький летчик поднес руку к кобуре. Нервы у всех напряжены до звона. Снова вмешивается Лопе.
— Так-так, все в порядке, Де Сото!..
— Нет, не все в порядке. — Оливер смотрит на второго пилота. — Заставь своего товарища сесть.
— Чей это приказ? — усмехается второй пилот. — Твой?
— Его. — Оливер указывает на Ларедо.
И все, как по сигналу, смотрят на Ларедо — даже Бюст, присевшая на корточках у иллюминатора.
— Да, его, — подтверждает Де Сото.
— Здесь командует он, — напоминает Оливер.
Ларедо улыбается: он без пиджака, галстук болтается, рубашка вылезла из штанов, страшно хочется отлить. Он приветствует пилота слабой улыбкой и поднятой рукой.
— Да, я. — Впрочем, Ларедо кажется, что в шуме мотора никто его не слышит.
«Обратите внимание на представителя власти» — эта мысль вызывает у Ларедо истерический внутренний хохот. Он-то знает, что делать ничего не нужно. Ларедо чувствует себя как будто за кулисами театра, как в тот раз, когда он просочился в один брюссельский театрик, чтобы забрать сына, игравшего в школьной постановке вместе с настоящими актерами, и вдруг оказался посреди обманчивой бутафории и персонажей, превратившихся в людей, которые потели, пахли и разговаривали совсем по-другому. Всё, абсолютно всё — иерархии, власть, армии, демократические режимы, диктатуры, — всё было пантомимой от начала до конца, но даже лучшая из пантомим рано или поздно подходит к своему завершению. Занавес опустился над нелепой фикцией Европы, над правлением, которое обеспечивается словами и бумагами, и вот теперь, в замкнутом пространстве этой кабины, вокруг которой мир разлетелся вдребезги, Ларедо осознаёт, что мышцы, скорость и длина рук снова приобретают первостепенную важность. «Мы снова приматы, какими всегда и были».
Второй пилот — человечек с костистой мордочкой хитрого лиса — до сих пор не ощутил происшедшей перемены. Ларедо понимает, что вертолетчик продолжает рассуждать в терминологии контрактов, синдикатов и мелкого шрифта.
— Я не вижу тут никакого начальства! — кричит пилот. — А ну-ка все вернитесь на свои места! — Он снова собирается прикрыть голову летным шлемом, но шлем падает на пол.
Эта сцена могла бы повеселить Ларедо, уже освоившегося в мире комедии, если бы вдобавок к другим переменам из головы летчика на стекло не выплеснулся сгусток крови. Падающее тело бьется о фюзеляж.
Ствол H&K все еще дымится в руках девушки.
— Планы меняются, — объявляет Бюст.
— Да что это? — Лопе явно не успевает за происходящим. — Какого хрена…
— Поддерживаю перемены, — высказывается Оливер.
