Кроатоан полностью

Кармела щурится, не веря своим глазам. Она уже готова заговорить, когда экран опять разделяется на двенадцать частей. Но теперь показаны двенадцать разных видов, по одному на прямоугольник. Кармела проходится по ним пальцем: пчелы, муравьи, обезьяны, собаки, киты, олени, орлы, волки, медведи, змеи и рыбы обитают в одиннадцати сегментах. Они карабкаются, едят, летают, ползают и плавают. Последний экран показывает людей в городской среде. Люди идут, останавливаются, жестикулируют, целуются.

А подписи и круги — зеленые, как было и в сцене с Мичем.

ЗЕЛЕНЫЕ. Ошибок нет.

— Это же абсурд, — возмущается Борха.

— Кармела, ты можешь это объяснить? — торопит Нико.

Первое ее побуждение — ответить «нет». Она не может это объяснить. Или — может, но такое объяснение выходит за рамки здравого смысла. Оно попросту невероятно. Кармеле кажется, что она видит сон или попала на другую планету. Боль в ушибленном виске, страх после осады лаборатории и нападения Логана отходят на второй план. Взгляд этолога устремлен на зеленые кружки, которые движутся в полной гармонии. Глубокий вдох.

— «Немотивированные отклонения», которыми обусловлены ошибки в теории взаимоповедения при сравнении особей одного вида, — они исчезают при сравнении особей разных видов… И по-видимому, этот эффект распространяется и на вид Homo sapiens.

Молчание.

— Ни словечка не понял, — наконец признаётся Нико. — Что ты хотела сказать?

— Что наше поведение предсказуемо, если сопоставлять его с поведением любого другого вида, — отвечает Кармела, сознавая всю нелепость своих слов.

Борха начинает смеяться.

— Да вы тут все с ума посходили! Разве вы не понимаете, что тогда…

Новая картинка всех застает врасплох. На экране — домашняя видеозапись. У Карлоса Манделя нечесаная седая шевелюра, под глазами — мешки от усталости. Он улыбается в камеру.

— Кармела, я представляю, какой у тебя сейчас вид. Сказать, что ты обалдела, — это, определенно, было бы эвфемизмом. Нехилый сюрприз подкинул нам создатель, верно, детка? Посмейся над Коперником, Дарвином и Эйнштейном… Если ты думаешь, что тебя как-то разыграли, не буду тебя осуждать, но, пожалуйста, досмотри эту запись до конца. И ты, и все остальные. Я искренне надеюсь, что вы тут собрались все вместе. Не знаю, сколько вас останется к началу праздника.

Кармеле действительно не по себе: она ищет помутившимся взглядом дату записи в углу экрана: она сделана всего за несколько дней до смерти ее бывшего учителя. Мандель улыбается ей с расстояния в два года.

— Да, вы правы. Нико, Фатима… и ты, Логан… Возможно, тут и мой друг Дино Лиццарди, под дулом пистолета — или сразу двух пистолетов, Дино! — Мандель смеется.

— Профессор… — У Дино дрожит голос.

— Не знаю, Логан, при тебе ли до сих пор твоя подружка Бенди. Возможно, здесь же и Энрике Рекена, и Борха Янес, хотя их я предупреждать и не собираюсь… Я не могу предупредить всех. Но надеюсь, вы, несмотря ни на что, доберетесь до обсерватории. А может быть, и нет — это понятно. И не только из-за того, что должно произойти: власти тоже не станут упрощать вам жизнь. Вот почему я разошлю свои письма, когда «Кроатоан» уже случится, не раньше. И постараюсь разбросать приманки… Тебя, Нико, попробуют прижать за то, что я попрошу тебя проделать с веб-камерами в сьерре. Это их отвлечет. Не беспокойся: не думаю, что они тебя упекут, когда все пойдет наперекосяк… Фатима тоже окажется под подозрением. Может быть, тебя на какое-то время отправят в «Лас-Харильяс», чтобы ты раскололась, но тебе, Фатима, будет нечего им рассказать…

— Вот сукин сын… — бормочет поэтесса.