В тот первый день эти пухлые руки так захватили воображение, что я и думать забыла про Елизавету, идущую по коридору со своим гипсовым спутником в руках. Мысли были поглощены совершенно другими вещами. В процессе работы я обратилась к своему подмастерью:
– Прости, Жорж, не хотела совать нос, но скажи мне: тебе платят за работу?
– Конечно, мадемуазель, точно, как по часам. А иначе я бы тут не остался. Я хожу в расчетную, и мне дают мое жалованье. Хорошая работа.
– А как думаешь, Жорж, мне будут платить?
– Ну, а как же! Должны!
– Ты так считаешь? Послушай, Жорж, можешь мне показать эту расчетную? В мое время такой комнаты тут не было. Сама я ее не найду.
– Да я с радостью. Прямо сейчас? Ну, конечно, нет ничего проще.
Мы пошли по коридору, завернули за угол и сразу попали в старый дом, где я знала каждую половицу. Когда мы поднялись по лестнице во второй этаж, нас встретил манекен Анри Пико, теперь облаченный в тонкую белую сорочку и шелковый жилет в крупную полоску. В помещении, называвшемся расчетной комнатой, стоял высокий несгораемый шкаф. Холодное нутро этого железного истукана было наполнено сокровищами Кабинета доктора Куртиуса. Позже я узнала, что от него было три ключа: один у вдовы, один у Куртиуса и один у счетовода. Когда мы вошли, этот самый счетовод восседал на высоченном табурете: на вид лет двадцать пять, преждевременно поредевшие каштановые волосы, карие глаза и неприветливое мучнистое лицо.
– Вот Мари Гросхольц, – представил меня Жорж. – А это, мадемуазель, Мартен Мийо. Он ведет учет.
Мартен указал на мои очки и произнес:
– Двадцать ливров, – и помолчав, добавил: – Вы жили во дворце.
– Точно.
– Оттуда каждый месяц приходили пятьдесят ливров.
– Пятьдесят ливров! – Названная сумма меня изумила. Мне она казалась целым состоянием.
– Мы иногда столько зарабатываем за несколько часов.
– Это мои деньги? Те, что прислали из Версаля. Я могу их забрать?
– Как забрать?
– Ведь эти деньги – оплата моих услуг.
– У меня нет полномочий выдавать такие средства.
– Но деньги ведь предназначались мне, не так ли? Это мое жалованье.
– Вполне возможно, но у меня нет полномочий.
– Прошу прощения, но теперь мне будут платить? – настаивала я. – Теперь, когда я вернулась, у меня будет жалованье?
– Мне ничего не говорили, ни о том, что надо платить, ни о том, что платить не надо.
– Королевская семья за трапезой – это же я сделала головы. Это моя работа.
– Неужели? И что с того?
– Разве мне за них не заплатят?
– Что вы от меня хотите, мадемуазель? Мне об этом никто и слова не сказал, ни да, ни нет. А без указания деньги не переходят из рук в руки. У вас такой несчастный вид. Не огорчайтесь вы так, я тут ни при чем. Я складываю, я вычитаю. Я понятия не имею, что вы за птица. И я прошу вас: успокойтесь!
– Давайте вернемся к работе, мадемуазель, – произнес Жорж.
– Полагаю, так будет лучше, Жорж, – ответила я.
– Не печальтесь, мадемуазель.
– Нет, Жорж, я просто надеялась.
А когда наступил вечер, по зданию прокатилась волна нарастающего гудения, после чего все предметы в мастерской затряслись.
– Это публика, – пояснил Жорж. – Двери раскрылись, и вошла толпа посетителей. Тут у нас обычно все трясется и даже падает, пока они не уйдут. Как говорит вдова, это хороший шум! Она называет это процветанием.
Все здание, оживленное людьми с улицы, сотрясалось. Чуть позже мой хозяин набросил пальто и вышел.
– Он часто выходит вечерами, – рассказал Жорж, – с Жаком и Эмилем.
– И куда они ходят?
– Точно не знаю. По каким-то притонам и питейным заведениям, где драки и поножовщина дело обычное. Опасные, в общем, местечки. Теперь, когда он ушел, хотите увидеть их всех? Там есть щелочка.
Жорж, взяв меня за руку, повел по черной лестнице и потом по темному коридору. Мимо нас прошел человек – еще одно новое лицо.
– Ты что делаешь, Жорж? – поинтересовался он.
– Да показываю мадемуазель Гросхольц, где тут что.
Неужто я нуждалась в том, чтобы мне показывали, где тут что? Увы, да.
– Чего это ты тут шатаешься? – Из полумрака выплыло лицо паренька, почти утонувшее в огромном воротнике. Он свирепо щурился, а его глаза были расставлены так широко, что казались размещенными на разных сторонах головы. – Тебе тут нельзя.
– Я Мари Гросхольц.
– Да ну! Ну и что?
– Я сделала королевскую семью.
– А я-то думал, это Бог их сделал! – Парень вперил в нас сощуренный взгляд так, что каждый глаз по отдельности смотрел на меня и на Жоржа, после чего, ухмыльнувшись, он исчез во тьме.
– Это Андре Валентен. Билетер. Вообще-то у нас с ним никаких общих дел нет.
– Хорошо, что так.
– Ну вот мы и пришли.
И он показал мне дырочку, проверченную в стене. В нее можно было увидеть заставленный множеством восковых людей просторный зал, по которому расхаживала толпа живых людей, рассматривающих восковые статуи. Сколько же их тут было!
– Думаю, здесь собрался весь Париж, – заметила я.
– Думаю, так и есть.
