Марьяна улыбалась, и слезы текли, когда солнце светит сквозь дождь – похожая картина. Тут же стала звонить, говорила по-французски, долго, с криками, Федор ни слова не понимал, постоял минут десять, но она все говорила, и он решил идти. Понял, что хорошие новости, как и подсказывала рамка. Вот и славно. А ему самому ближе к ночи тоже пришла эсэмэска, из Америки, с неизвестного номера. Что отца сегодня похоронили на таком-то кладбище. Написано было официально, как сообщение в газете. Федор выпил две таблетки снотворного и лег, в висках стучало, и это мешало ему понять, что же такого произошло в его жизни.
5. Женщина с синими волосами
Марьяна позвонила Тиму.
– Приветик еще раз. Хочу пригласить тебя на ужин, прямо сейчас, можешь?
– Чего вдруг такая радостная?
– Мама жива. Ну, празднуешь со мной?
– М-м-м… Поздравляю, жизнь налаживается. Я вообще-то не голоден, ну ладно, составлю компанию, напоследок.
– Почему напоследок?
– Улетаю в Китай, потом буду двигаться из страны в страну, по месяцу в каждой или как получится, в Москву вряд ли скоро наведаюсь. Не хочу иметь дома, буду жить в самолетах, поездах, гостиницах, на яхтах и теплоходах, так я решил.
– Как же это, без дома? Тем более когда такая шикарная квартира, отец твой каждый винтик по индивидуальному заказу подбирал.
– А я дома как в неволе: декорация одна и та же, и сам становлюсь одним и тем же.
– Хочешь убежать от самого себя?
– Себя? Это иллюзия, нет никакого «меня».
– Короче, где встречаемся? Выбирай любое место.
– Ты где?
– На Пушкинской.
– Буду через пять минут.
Они уселись на мягких диванах, тихо играла восточная музыка, Марьяна так же тихо подпевала, Тим ответил на звонок, кивнул Марьяне:
– Покупатель. Завтра продаю машинку. Лэптоп под мышку – и в путь.
– А на что жить будешь, дурачок?
– Я же программист, везде заработаю, не вопрос. Да, чуть не забыл: отец звонил, соболезнования просил тебе передать, но теперь, как я понимаю…
– Французские медики – это моральные уроды! – закричала Марьяна. – Они не различают смерть, клиническую смерть, ко́му и летаргию. Решили, что родители умерли, а они живы, оба! Отец, правда, не очнулся, но жив. А мама под капельницами, но уже в сознании. Это можно вообще такие шутки устраивать?! Говорят, хотели заранее предупредить, чтоб я успела прилететь, зная, что при таких отравлениях не выживают. Ну не уроды? Черт с ними, главное, что обошлось. Уф!
– Поздравляю. По этому случаю стоит чокнуться, чин-чин. Да, еще отец просил сказать, но чтоб я сказал потом, но уже ведь потом? В общем, что…
– Что наши отношения закончены, – к удивлению Тима бодро сказала Марьяна. А в ней что-то сегодня произошло, будто переключилась на другой регистр, и уже думала о Федоре, о его магических штучках, о музыке. Ее развернуло.
– Вижу, ты не сильно огорчена, – у Тима камень с души свалился. – А еще говоришь, что существует какое-то «я». Мы утром виделись, и ты была одна, а вечером уже другая.
– Не я другая, а обстоятельства поменялись.
– Вот я и говорю: обстоятельства поменялись, и ты – другая, – Тим сосредоточенно разрывал на части лепешку, смазывая кусочки разными соусами.
– По скайпу будем связь держать, когда уедешь?
– Способов связи теперь столько, что захочешь – не потеряешься, – он улыбнулся. «Странно, – подумала Марьяна, – Тим такая очаровашка, и всегда один, кажется, ему вообще никто не нужен».
Федор скис. Потерял нить существования. Прежде всякие волшебные Ариадны вкладывали в его раскрытую ладонь клубок, а теперь и ладонь-то все больше в кулак сжата. Его преследуют минотавры, и их довольно много. Заплутать в лабиринте или бегать от преследователя, который угрожает не чем-то осязаемым, а ощущением ужаса, хтонического, вырывающегося из глубин – это одно и то же. Спрятаться можно только одним способом – отвлечься и забыться, и вот это все труднее. Всю жизнь Федор стоял на страже «хочу», а тут стал задумываться обо всех пропущенных «надо», будто в них, как в коробочках, как раз и лежали те драгоценности, которых теперь не хватало.
Проблема возникла будто в одночасье: то ли у него больше не получалось то, чего он хотел, то ли он стал хотеть неосуществимого, и потому желания умирали не родившись, как непроросшие зерна. Он закрыл глаза и увидел землю, из которой пробиваются ростки. Он подходит и срывает росток, вырывает с корнем, ему неохота платить оброк времени – выращивать, поливать, ждать цветов и плодов. И вдруг больше ни одного ростка не просматривается до самого горизонта. А было их много, бесконечно много, сами выпрыгивали из-под земли.
