К счастью, небо затянуло тучками, и солнце не палило так безжалостно, как с утра. Отправив Утаре по берегу собрать хоть что-нибудь для костра, я натянул штаны и чуни, надел кухлянку и шапку, вымазал руки и лицо грязью и отправился посмотреть, что там над камнями делают пчёлы. Напевая известную в будущем песенку, что я тучка, а не медведь, осторожно крался к камням. Едва увидел среди них белые пирамидки сот, наполненные тёмным мёдом, не став искушать судьбу, вернулся к лодке.
Утаре пришла ни с чем. Я же, сбросив с себя одежду, с помощью своего чудо-ножа стал косить ковыль. Не спрашивая, зачем я это делаю, любимая стала помогать мне. Спустившись к воде, нарезал ещё камыша и осоки. Сложил траву перед камнями с подветренной стороны и поджёг её. Бросил в пламя и охапки свежих растений. Пока костерки дымили, снова надел на себя зимнюю одежду и, ещё раз вымазавшись в грязи, пошёл к камням. Пчёлы там всё ещё летали. Но над сота ми их было немного. Достав нож, я срезал несколько пирамидок прямо с ползающими по ним насекомыми и, чертыхаясь – кто-то из них смог-таки ужалить за руки и в щёку, – побежал к реке. Мне показалось, ограбленные пчёлы отстали от меня. Положив добычу на траву, я снял шапку и почувствовал, как холодеют ноги. Вся она была усыпана умирающими насекомыми. Пчелы ползали по ней, а за ними тянулись и вырванные жала. Ту же картину я увидел и на штанах и кухлянке. Можно сказать, повезло, что в лицо получил только один укус. И от него щека распухла так, что заплыл правый глаз. Отыскал чашку с барсучьим жиром. Как-то наступил на пчелу, и вроде тогда мазь быстро сняла отёк.
Мёд оказался на вкус просто божественным нектаром. Мы жевали соты и сплёвывали воск на листья лопуха. Утаре, увидев моё опухшее лицо, очень испугалась, но вскоре, слизывая с пальцев тягучий мёд, добродушно посмеивалась, глядя на меня. И я отвечал ей тем же, щуря от боли в опухшей щеке глаз.
Задерживаться у камней не стали, поплыли дальше. Уж очень мне не хотелось проводить ночь без огня. К счастью, вскоре на горизонте показалась тёмная полоска леса. Но доплыли мы к нему, когда стемнело. Лес оказался сосновым. Устроившись на опушке, улег лись спать.
Утром нас разбудили волчицы, решившие забраться к нам под плащи. Полежав, пока вокруг не развиднелось, я встал. Опухоль со щеки заметно спала, но место укуса стало сильно чесаться. Я решил поохотиться и натянул на лук тетиву. Утаре захотела составить мне компанию.
Совсем недалеко от опушки мы вышли к ягоднику. То там, то тут виднелись заросли малины и черники. Ягоды были ещё незрелые, но в кустарнике паслась огромная стая тетеревов. Без особых усилий мы подстрелили десяток птиц. Накормили волчиц и, содрав с крупного петуха вместе с перьями шкуру, зажарили на углях тушку.
Загрузив лодку, снова отправились в путь.
Какое-то время плыли мимо сосен, затенявших реку от солнца, вскоре зелёных великанов потеснили заросли ольхи, а за ними снова увидели луга и лиственный лес вдали, на опушку которого вышли люди. Их было трое. Мне показалось, что нас они тоже заметили, и я помахал им рукой. Тут же они скрылись в лесу, и меня такое поведение чужаков обеспокоило.
До заката мы видели их ещё два раза. Опасаясь, что намерения у них могли оказаться враждебными, я причалил к противоположному берегу. Кусты ивы, конечно, не так хороши для ночёвки, как лес, но сухостоя и валежника мы обнаружили там с избытком, чтобы ночью не замёрзнуть.
Рассчитывая на волчиц, их чутьё, легли спать, не тревожась о внезапном нападении, но копьё и топор из лодки достал, положил рядом. Долблёнку мы припрятали в кустах неподалёку от места ночёвки.
Может, мне показалось, но ночью на том берегу я слышал шаги. И волки поднимали свои лобастые головы, смотрели туда. С утра решил проверить. Действительно, прямо напротив нашего костра трава была примята. Неизвестность порождает страх. Я не боялся чужаков, но беспокоился об Утаре. Мы снова поплыли, на всякий случай держа луки с натянутыми тетивами.
Волчицы дремали, я грёб, а когда уставал, весло забирала Утаре. Как оказалось, с этой работой она была знакома. Чужаков мы больше не видели, а вскоре выплыли на большую воду.
«Неужели уже пришли к Балатону?» – удивился я, хотя, скорее, обрадовался. По моим прикидкам, полпути осталось позади. Голубая, кристально чистая вода, в которой на глубине можно было разглядеть резвящуюся форель, манила. Дно озера было песчаным. Водная гладь тянулась до горизонта, а видимые берега были крутыми и высокими, поросшими лесом.
Попытался вспомнить, как в будущем называли реку, которую нам предстояло ещё найти, – то ли Зала, то ли Драва, и именно по ней мы, как я думаю, дойдём до Альп. Плыть через озеро к другому берегу я не рискнул. По моим прикидкам, до него было километров восемь, может, десять. Свернул налево и стал править вдоль берега, поглядывая, куда можно причалить.
