– Отлично, – сказал Дойс. – Итак, если эта молодая девица сделает мне честь, избрав меня на сутки своим отцом, и согласится ехать со мной в собор Святого Павла, я, кажется, знаю, зачем мы туда отправимся.
Вскоре после этого он ушел с Крошкой Доррит, а мистер Мигльс остался сказать несколько слов своему другу:
– Я думаю, Артур, что вы обойдетесь без меня и матери завтра. Весьма возможно, что мать вспомнит о Милочке, она у меня такая чувствительная. Лучше ей остаться в коттедже, а я составлю ей компанию.
На этом они расстались. И прошел день, и прошла ночь, и наступило утро, и Крошка Доррит явилась вместе с рассветом, как всегда в простом платье, в сопровождении одной только Мэгги. Бедная комнатка была счастливой комнаткой в это утро. Была ли в мире другая комната, полная такой тихой радости?
– Радость моя, – сказал Артур. – Зачем Мэгги вздумала топить печь? Ведь мы не вернемся сюда.
– Это я ее попросила. У меня явилась одна фантазия. Мне нужно сжечь кое-что.
– Что именно?
– Только эту сложенную бумагу. Если ты бросишь ее в огонь своими руками, не развертывая, моя мечта исполнится.
– Да ты суеверна, милая Крошка Доррит. Уж не колдовство ли это?
– Все, что ты хочешь, милый, – ответила она смеясь, с блестящими глазами, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его, – лишь бы только ты сделал по-моему, когда огонь разгорится.
Они стояли перед огнем; Кленнэм обнял Крошку Доррит за талию, и огонь отражался в ее глазах, как он нередко отражался в этой самой комнате.
– Теперь он достаточно разгорелся? – спросил Артур.
– Совершенно достаточно, – ответила Крошка Доррит.
– Не нужно ли произнести какое-нибудь заклинание для успеха колдовства? – спросил Артур Кленнэм, бросая в огонь бумагу.
– Можешь сказать или подумать: «Я люблю тебя!» – ответила Крошка Доррит.
И он сказал это, и бумага сгорела.
Они спокойно прошли по двору, где никого не было, хотя из многих окон выглядывали головы. Только одно знакомое лицо увидели они в сторожке. Когда они поздоровались с ним и обменялись ласковыми словами, Крошка Доррит в последний раз протянула ему руку, сказав:
– Прощайте, дорогой Джон. Надеюсь, что вы будете счастливы, голубчик.
Затем они поднялись по ступенькам соседней церкви Святого Георга и подошли к алтарю, где Даниэль Дойс ожидал их как посаженый отец. Здесь же был старый приятель Крошки Доррит, тот самый, что приютил ее в ризнице и дал ей книгу умерших вместо подушки; он был в полном восторге, что она явилась сюда же венчаться.
И они обвенчались, а солнце озаряло их сквозь образ Спасителя, написанный на стекле. Затем, чтобы подписать брачное свидетельство, они отправились в ту самую комнатку, где когда-то ночевала Крошка Доррит. В дверях стоял мистер Панкс (которому предназначено было сделаться старшим клерком, а впоследствии компаньоном фирмы «Дойс и Кленнэм»), превратившийся из Поджигателя в мирного гражданина и галантно поддерживавший под руки Флору и Мэгги, а за ним виднелись Джон Чивери, его отец и другие тюремщики, покинувшие Маршалси, чтобы взглянуть на свадьбу ее счастливой дочери. Флора, казалось, не обнаруживала ни малейших признаков отречения от жизни, о котором недавно заявляла, – напротив, была удивительно весела и как нельзя более наслаждалась церемонией, хотя и казалась несколько взволнованной.
Старый приятель Крошки Доррит подал ей чернильницу, когда она подписывала свое имя, и служка, снимавший облачение с доброго пастора, приостановился, и все свидетели смотрели на нее с особенным интересом.
– Потому что, изволите видеть, – сказал старый приятель Крошки Доррит, – эта молодая леди – одна из наших редкостей и добралась теперь до третьего тома наших списков. Ее рождение записано в первом томе, она спала в ризнице, положив свою хорошенькую головку на второй том, а теперь вот подписывает свое имя в качестве новобрачной в третьем томе.
Все расступились, когда имена были вписаны, и Крошка Доррит с мужем вышла из церкви. С минуту они постояли на паперти, глядя на веселую перспективу улицы, озаренную яркими лучами утреннего осеннего солнца, а потом пошли вниз, навстречу скромной и полезной жизни, исполненной труда и счастья, навстречу заботам о заброшенных детях Фанни, за которыми ухаживали так же внимательно, как и за своими, предоставив этой леди проводить время в обществе, навстречу попечениям о бедном Типе, который прожил еще несколько лет, ни разу не утруждая себя мыслью, как много он требовал от сестры в обмен за богатство, которым наделил бы ее, если б оно у него было.
Они шли спокойно по шумным улицам, неразлучные и счастливые, в солнечном свете и в тени, меж тем как буйные и дерзкие, наглые и угрюмые, тщеславные, спесивые и злобные люди стремились мимо них вперед своим обычным шумным путем.
