Завели дело. Дошло до родителей. Маман меня ещё прикрывала, но с батей отношения испортились. Коян меня всё прикалывал, мол, обратись к своим "новым-старым знакомым" в прокуратуре, но мне даже думать об этом было противно. И тут пришло решение - осенний призыв. Просился подальше от родных мест, чтоб в случае чего не достали, и с первым эшелоном отбыл на запад.
В армии у меня было много времени подумать, что произошло. Нет, Юлька не стерва, и не стала бы портить мне жизнь. Да и мать её, в глазах которой я выглядел последней сволочью, понять можно: увидела слёзы дочери, всё из неё вытянула, подёргала за ниточки и... получи - распишись.
Нет, самое обидное другое - всё это время я думал о Марине, и о том, что если бы подождал ещё всего один день...
Чтоб окончательно не свихнуться, я начал с ней разговаривать в попавшей под руку тетради, и это меня спасло. Я видел её меньше суток. Практически, почти не знал; но разговаривал, как с живой, и слышал, как она мне отвечала!..
- Так ты её больше не видел? - говорю, чувствуя, что надо сейчас что-то сказать.
- Нет... - Максим смотрит на меня полупустыми, тусклыми глазами - Но получил от неё письмо и фотографию. - Оказывается, через год Марина приезжала и искала меня. Коян встретил её на Арбате. Она оставила ему свой адрес и телефон, и Коля переслал их мне. К тому времени мне оставалось служить двадцать восемь недель; письма шли примерно три, и я, не долго думая, вырвал из дневника все листы, где с ней разговаривал, и сразу же отослал.
А с телефоном тоже история - мы ведь связистами были. И был у нас в части один такой, малость, не от мира сего, паренёк, в электронике разбирался. Он чё-то нахимичил с коммутатором, установил под пультом наблюдения два незаметных тумблера, и, переведя их в нужное положение, телефон становился междугородним. Тогда все, кто в наряд заступал, домой звонили. Конечно, эта тема долго не жила - своих шестёрок везде хватает - но, разок удалось поговорить и мне. Я разговаривал с Мариной целый час, и вот, хоть убей, сейчас совершенно не помню о чем. Помню только ощущение, как мы обнимаем друг друга...
В общем, ждал её ответа. Ответа не было. А, после новогодних праздников, приходит письмо - Максим начинает дышать учащённо, с усилием - Два письма: от Коли и мамы ... Миха погиб...
Макс закрывает лицо руками, отворачивается, и я слышу сквозь его ладони сдавленные всхлипы. Ему стыдно плакать при мне. Поднимаюсь с лавочки, чтобы подойти к Максиму.
- Это хорошо, Макс - слёзы освобождают душу. Не держи их в себе и не стесняйся меня. Мы ведь друзья!
Макс тоже встаёт: утонувший взгляд, вздрагивающий подбородок, губы чуть поджаты кверху; смотрит на меня секунды три и обнимает так, что почти перехватывает дыханье. Чувствую на щеке, скуле и на ухе его мокрую, колючую щетину...
- ... А, ты знаешь, действительно, полегчало. Ты уж, прости за эти сопли. Сам не ожидал, что прорвёт. Уже забыл, когда плакал. - слегка удивлённо произносит Макс, и утираясь рукавом, распухшими глазами присматривается к нашей провизии - Так чё, у нас водки не осталось... А, вот ты где, родная!..
Я тоже сажусь на своё место - туда, где в воздухе остались гулко висеть слова: "погиб Миха"
- Произошло это в середине декабря - голос Макса доносится, как из переговорной трубы - Они с парнями из церкви решили покататься на машине по льду и провалились. Все четверо захлебнулись. Рыбаки видели, где те ушли под лёд. Машину потом достали... Такие дела.
Миха, как я в армейку сбежал, познакомился с одной девчонкой. Она его на путь истинный и наставила. Привела в церковь, баптистскую, кажется. Тот бросил курить, с алкоголем завязал, одним словом - переродился. Писал мне - я не верил. Говорил, дембельнусь, только попробуй со мной не выпить!..
Дембельнулся. К весне. Стоял с бутылкой над размякшей, оттаявшей кучей сырой, будто свежей земли, смотрел на фотку в рамочке на кресте, где он смеётся - сам же и фотал - а в кармане сжимал опоздавшее письмо Марины, которое получил перед самым дембелем. Оказывается, она мне сразу отписалась, и, получается, это я ей не ответил...
Максим медленно достаёт из внутреннего отделения, куда убрал мою тетрадку, паспорт в потёртой обложке, вынимает из-под бортика фото и сложенный вчетверо пожелтевший листок и протягивает мне.
С фотографии мне улыбается сидящая на корточках девушка - в ней действительно проглядывает что-то кошачье, особенно в этой позе, готовой для игривого прыжка. Внимательнее вглядываюсь в лицо - не может быть! - очень похожа на нашу Таню. Но, ещё больше похожа на девушку из моего сна!!! (об этом я Максиму не сказал). На обратной стороне знакомым, размашисто-чётким почерком надпись: "От Кошки (Марины) на память моему Мишутке", и восклицательный знак в форме сердечка. Что это - наваждение? Подношу ближе к глазам... Не Мишутке - Максимке...
Разворачиваю письмо:
Максимочка! Всё очень странно!
Я не хочу лёгких путей! Я сама
в себе хочу разобраться. Разобраться в том,
кого люблю, чего вообще хочу от жизни!
Мне надо во многом разобраться!
У меня есть парень - пойми! Но мне тебя
