Поплыли кровавые струи, эти муки бесплодных желаний, заполняющие собою мои бессонные ночи, вся горечь моей обиды... проклятия... погибель... бездомное сиротство...
Комната, в которой я играл, стала наполняться все новыми слушателями, пришли и вы... Все были так веселы...
Никто не понял меня... никто... но вы? О, вы прекрасно понимали, что я говорил, как страдал и как горько жаловался тогда на свою судьбу.
Я не мог дольше выдержать и вскочил со стула.
И снова я был награжден взрывом хохота, все полагали, что я продолжаю паясничать... это не важно... толпа — всегда толпа... но вы... и вы хохотали вместе с ними!
Я как безумный выбежал из комнаты...
Я убежал, а у меня в ушах продолжал звучать ваш смех, преследовал меня, проникал в мозг, в кровь, в сердце... и остался там навсегда!“
Вся помертвев с застывшим взглядом широко раскрытых глаз, она лишь слухом воспринимала то, что говорил доктор, тогда как в сознание ее проникала очень незначительная часть слышанного. Она попрежнему сидела неподвижно, забившись в угол кушетки, а от висевшей над ее головою лампы из-под темнокрасного абажура с трудом пробивался слабый пурпуровый луч, рассыпался по густым прядям ее темных волос и белому лбу и, окончательно потухая, соскальзывал по идеально-чистой линии профиля.
Молчание...
Он окинул ее быстрым, пронизывающим взглядом и различил контуры ее лица и шеи, увидал наклон слегка откинутой назад головы, увидал смелую широкую линию ее груди и великолепный рисунок беспомощно опущенных рук.
Постепенно его возбужденный мукой воспоминаний мозг стал успокаиваться, поддаваясь убаюкивающему очарованию изысканной спальни. В нем словно на чувствительной пластинке стали отпечатлеваться одна за другою пламенные картины сладострастия, которые прошли через супружескую комнату, оставив после себя неуловимое, острое дыханье чувственности, насквозь пропитавшее атмосферу этого убежища любви... О, он умел распознавать этот одуряющий аромат чувственности и жадно вдыхал его в себя...
Он кратко и ярко описал муки долгих лет и решил тотчас же вознаградить себя за них.
Он весь ушел в себя, притаился, словно готовясь сделать решительный прыжок.
Она встала и неожиданно протянула ему обе руки.
— Итак, доктор... я теперь уж зрелая женщина, ясно отдающая себе отчет в своих поступках, прошу у вас прощения...
Он забыл о муках своих, своем унижении, о попранных чувствах. В ее словах, в этих протянутых ему руках, в волнующейся груди для него блеснул луч счастья, светлым призраком пронеслась надежда на воплощение сказки, о которой он грезил всю жизнь. Он затрепетал с ног до головы и благоговейно припал губами к ее рукам.
Но это длилось лишь одно мгновенье.
Оп пришел в исступление страсти... и припал к ее груди...
Она хотела кричать, но:
— Нельзя... Стах умрет... Нельзя! — подумала она.
А он прошептал ей прямо в губы:
— Тише... один крик, и он скончается... тише... тише... тише...
Она закусила губы и впилась ногтями ему в лицо...
Он-же смелым движеньем руки раскрыл сверху донизу платье и разорвал белье...
В руках и под губами он почувствовал бархат тела — горячий, белый алебастр, такой роскошный, богатый...
Он напряг железные мускулы... под их напором она стала ослабевать, терять сознание...
Его опьянял аромат ее тела... с ума сводили его тепло и неслыханное богатство... Он не чувствовал больше, что она царапала ему лицо и...
Она резко оттолкнула его, но он больше не сопротивлялся, только пошатнулся, как пьяный.
Она вскочила с кушетки бледная, страшная, испачканная его кровью... Хотела броситься к двери, но ноги у нее подкосились. Она беспомощно упала в кресло и прошептала сквозь зажатые зубы.
— Чудовище!
В ней помертвело, окаменело все. Только медленно просыпалось все возраставшее желание убить его... Жажда его крови все сильнее охватывала ее и из области смутных желаний переходила в сознание.........
Сильная, жгучая боль отрезвила его. У него совершенно было окровавлено лицо.
Он отыскал графин с водою и, обмочив носовой платок, стал обмывать пораненные щеки и виски.
Вдруг в темноте громко прозвучал его голос:
— Позвольте мне, пожалуйста, полотенце!
— Ради Бога! тише! — прошептала она.
Однако, под влиянием этих слов к ней вернулись силы. Она встала и пошла туда, где слабо обрисовывалась его тень...
Он заметил ее движение, подошел к лампе, поднял огонь и снял скрадывавший свет темный абажур.
В комнате сразу стало светло.
— Что вы делаете? Опустите огонь в лампе!
Она была бледна, как полотно, и глядела на него широко открытыми от ужаса глазами...
— Не надо — отвечал доктор.
От его слов повеяло каким-то каменным спокойствием...
Она похолодела...
— Что это значит?
Он не сразу ответил, а сперва обмыл перед зеркалом лицо и тогда уж повернулся к ней и сказал громко, отчеканивая каждое слово:
— Ваш муж умер два часа тому назад. Когда я вошел к нему в альков начиналась агония, а через несколько минут он скончался.
Она словно приросла к месту и глядела на него безумным взглядом стеклянных глаз.