Машину я специально поставил несколько поодаль, через несколько кварталов, так что если кто-то хотел следовать за мной, ему пришлось бы привязаться ко мне тросом. Я выехал из города по дороге, которая могла вести практически в любом направлении, за исключением того, куда я ехал на самом деле.
По пути назад в Торнтон я пытался понять, как мне относиться к Унгеру. Отчасти мне хотелось ему верить, знать, что есть некто из известной Конторы, который, возможно, мог бы нам помочь. Но все же я не был в нем настолько уверен. Действительно ли он понял, что я говорю о женщине, лишь по тону моего голоса? И так ли просто он спрашивал меня о том, не знаю ли я кого-нибудь еще? Если он был сообщником «соломенных людей», то для него вполне имело смысл попытаться собрать всех нас вместе. Разве нет?
Проблема паранойи заключается в том, что очень трудно понять, где остановиться. Как только ты начинаешь ставить под сомнение нечто столь фундаментальное, как отношения между людьми, ситуация кардинально меняется.
Причина, по которой фотографии пыток в Ираке столь потрясли общество, заключалась вовсе не в событиях, которые они изображали. Злоупотребления во Вьетнаме известны всем. Мы знаем о лагерях военнопленных времен Второй мировой. Мы слышали о насаженных на копья головах в средние века, о рыцарях, похороненных заживо в Аженкуре, об изобретательной жестокости, с которой римляне и карфагеняне терроризировали друг друга во времена Пунических войн. Войн не бывает без жестокостей. Война — сама по себе жестокость, изначальная и простая; лишь жадность, национализм и вера помогают нам делать вид, будто на самом деле это не так.
Единственным шокирующим фактом являлось само наличие фотоснимков, осознание того, что кому-то хотелось зафиксировать те события, что этот кто-то считал, будто есть и другие, кому хотелось бы увидеть подобное. Так ли уж он далек от убийцы, который хранит фотографии своих жертв? Или прядь их волос? Серийный убийца в достаточной степени отделяет себя от человеческой культуры, чтобы творить подобное на родной земле, в то время как большинству из нас требуются анонимность и удаленность чужой страны, в которой идет необъявленная война.
Но во всем остальном — какая, собственно, разница?
Разведка США не сумела предотвратить одиннадцатое сентября вовсе не по причине собственной некомпетентности. Почему-то всегда считается, что мы намного умнее и способнее всего остального мира. Они никогда не выигрывают, это мы иногда пропускаем мяч. Неправда. Иногда плохие парни выигрывают потому, что они ничем не хуже нас. Сила воли и неподдельная ненависть вполне в состоянии компенсировать громадное технологическое отставание. Считать иначе — значит полагать, что страна застряла в состоянии вечного праздника, подобно подростку в мокрой футболке, оттягивающемуся по полной на весенних каникулах.
Вскоре пошел дождь.
Езда нагоняла на меня тоску.
В Торнтон я въехал вскоре после полуночи. Город раскинулся передо мной в слабом сиянии луны, плоский и невыразительный, словно чье-то чужое сновидение. Медленно проезжая мимо полицейского участка, я подумал было позвонить Нине, но понял, что либо она слишком занята, либо ее там уже нет. Машина, напоминавшая репортерскую, все так же стояла у обочины, но в ней никого не было. Вероятно, журналисты находились сейчас в здании и история Джулии Гуликс появится в завтрашних газетах. Белый фургон, который я видел раньше, исчез.
Подъехав к отелю, я увидел перед ним машину Рейдела, а чуть дальше — автомобиль Монро.
Я вошел в вестибюль, надеясь, что в чем бы ни заключалась тема их позднего совещания, оно происходит не в номере Нины. Однако бар и ресторан были закрыты, причем создавалось впечатление, будто они никогда не открывались и уж точно никогда больше не откроются. Ни в вестибюле, ни за стойкой не было ни души.
Я потащился по коридору, думая о том, сумею ли убедить полицейских отправиться в конце концов спать или мне придется сделать это силой. Днем Нина выглядела намного более уставшей, чем когда-либо прежде. И ей нужно было поспать. Как и мне.
Я постучал в дверь, а потом открыл ее своим ключом. Внутри было тихо.
— Нина?
Ответа не последовало. Совещание, видимо, происходило где-то в другом месте. Впрочем, я даже не знал, в каком номере остановился Монро. Я прошел по коридорчику мимо ванной, думая, что, может быть, стоит просто лечь, а Нина потом ко мне присоединится.
Внезапно я остановился, словно наступив на тонкое стекло.
Сперва я не увидел ничего, кроме крови.
Я знал, что кричу. Я знал это, потому что крик раздирал мое горло. Я просто не знал, насколько громко.
Казалось, будто кто-то основательно поработал электропилой. Кровью были забрызганы стены, телевизор, кресла, покрывало на кровати, большое зеркало на стене. В комнате пахло кровью и смертью, и от красных пятен вокруг у меня закружилась голова. Несколько мгновений я стоял неподвижно, не в силах осознать происшедшее.
На самом деле прошла почти минута, прежде чем я понял, что вижу пока только одно тело.
Это был Рейдел.
