Собравшиеся невнятно и вразнобой зашелестели. Кто-то кивал, кто-то возражал. Тетка на крыльце, растопырила локти, как наседка крылья, чтобы прикрыть собой замерших позади детей.
— … неприятности, — послышалось особенно отчетливое.
— Ничего не на всех, — не уступила тетка. — Вы живите себе, как жили. А мы сами за себя ответим, понятно? И с нашими неприятностями разберемся тоже. А пока что неприятности только от вас и получаем! Вы ж послушайте, что сами несете! Мол, кто-то сказал, что что-то видел… Никак спьяну померещилось?
— …сами видели, как из подземелья вылезал… по ночам ходит…
— В подземелье — это погреб мой! За овощами посылала! — сердито отозвалась женщина. — А по вечерам по тому, что днем учится. Люди, вы совсем что ли обезумели? Поймали уже убийцу-то! Вон вам и господин журналист подтвердит… — Она взглядом зацепила и потянула к себе что-то недовольно проворчавшего Тучакку.
Я еще некоторое время постоял на пороге оставленного дома, прислушиваясь, как шипящее варево страстей возле чужого крыльца постепенно становится утробным, ленивым ворчанием. Все еще горячее, способное обжечь неосторожного, но уже не опасное для жизни, Что-то рассказывал Тучакка, как всегда размашисто жестикулируя и постепенно все больше вдохновляясь. И слушатели, завороженные его повествованием, больше не обращали внимания, что взъерошенная парочка влюбленных боязливо проскользнула мимо и облегченно унеслась куда-то в сторону реки. Только женщина на крыльце проводила их утомленным, больным взглядом.
А над крышей дома ощутимо заклубился воздух, когда невидимый дракон оттолкнулся и стал набирать высоту.
Вернувшись на облюбованный еще утром пригорок, уже изрядно нагретый солнцем, я устроил под головой так и не прочтенные книги и задремал.
А проснувшись, обнаружил, что обзавелся компанией. Вокруг меня примостились несколько человек с разных курсов и разных возрастов. С моего пригорка открывался отличный вид на территорию готовящегося Праздника, и можно было рассмотреть все, не толкаясь среди людей. Вдобавок, слышимость здесь была отменная, и я поморщился, осознав, что именно меня разбудило. Оркестр репетировал Гимн Весны, который я все же написал и отдал на растерзание музыкантам. И что там за болван никак не сладит с доверенным ему оркестром? Пойти что ли, поругаться?.. Нет, не хочется. Слишком светлый сегодня день. Хочется быть добрым и благостным. Любоваться пронзительно голубыми весенними небесами, опушенными разводами почти прозрачных облаков, Восхищаться изумрудной, яркой зеленью, окутавшей леса вдалеке шифоновым шарфом. Даже мертвое обычно поле ожило и прикрылось клочковатой порослью. Можно радоваться сверкающей глади реки, дробящей и растворяющей в волнах солнечные лучи… Такое, беспечно-счастливое настроение и требуется, чтобы написать весеннюю песнь… А потом жмуриться от досады и неловкости, слушая ее позднее и раздражаться от щенячьего восторга, звенящего в каждом аккорде.
Нет, пусть его. Праздничный гимн сотворен. В нем не слишком много искрометного и безосновательного веселья, зато он полон полета и свободы, простора и свежего ветра, которым я долго не мог насытиться, выбравшись из-под земли.
Что это они с ним творят, олухи? — вновь свирепо подумал я, прислушиваясь к доносящимся отголоскам репетиции, Нет, придется все-таки спуститься…
Как раз в этот момент оркестр оставил мое произведение в покое и принялся за другое, автора которого я тут же вычислил. Сидевшая слева Виатта внезапно встрепенулась, хищно насторожилась и уставилась вниз с гневным недоверием.
— Да как он смеет, чудовище? — возмущенно осведомилась она, обращаясь неизвестно к кому и прежде, чем ее сосед, флегматичный увалень Зокр успел перехватить Виатту, гибкая, быстроногая и стремительная, как ласка девушка умчалась по направлению к помосту с ничего не подозревающими музыкантами.
— Шестой раз, — одобрительно хмыкнул кто-то. — Вот темперамент… Если она доберется до Яно, не сносить ему головы. Тяжелая профессия — дирижер. Опасная…
— Сейчас она вернется, — возразил другой. — Там дежурит Рамор. Ему велели гнать всех рассерженных композиторов, поэтов, аранжировщиков и прочих сочинителей без разговоров.
Я хмыкнул. Виатта тоже писала музыку и на мой взгляд чудесную, но обычно она никогда не возмущалась тем, что другие делают с ее шедеврами. Возможно потому, что сама никогда не исполняла прилюдно то, что создавала, предпочитая уступать славу и восторг публики другим. Да, видно, даже у нее нервы не выдерживали…
Чтобы слегка отвлечься, я поверялся спиной к репетирующему оркестру и принялся глазеть на реку, где бродили по мелководью городские стражники с баграми и пытались что-то добыть в мутной воде.
— Что они там ищут? — полюбопытствовал один из третьекурсников, прикрывая глаза ладонью.
— Говорят, рыбаки вчера видели там нечто… — пояснили ему лениво.
