Полицейский был очень молод, ему было лет двадцать — чистая кожа, плохо сидящая форма. Он сделал шаг вперед и поднял руку, приказывая Эрнандесу остановиться. Эрнандес резко нажал на педаль тормоза и высунулся из окна, протягивая журналистское удостоверение. Он улыбался, стараясь выглядеть дружелюбным.
Молодой полицейский изучал удостоверение с каменным лицом, а Эрнандес сказал:
— Николас Царкин. Старик. Самоубийство. Правильно? Мне нужно написать заметку об этом для газеты «Ла-Тард».
Коп внимательно посмотрел на него.
— Сюда нельзя.
— Это кто сказал?
— Капитан. Капитан Санчес.
— Велларес Санчес?
Полицейский кивнул. На его лице промелькнула неуверенность. Эрнандес посмотрел на копа. Тот нервно положил правую руку на кобуру, но упоминание имени Санчеса явно обескуражило его. Эрнандес решил этим воспользоваться.
— А Велларес сейчас там?
— Si.
— У тебя есть радио? — Эрнандес уже заметил рацию, пристегнутую к ремню парнишки.
Полицейский кивнул.
— Si.
Эрнандес быстро завел машину.
— Ну ладно, вызови Веллареса. Скажи ему, что Руди Эрнандес сейчас подъедет.
— Но капитан сказал…
Эрнандес быстро вырулил на дорожку, игнорируя протесты парня.
— И не забудь имя. Руди Эрнандес.
Красный «бьюик» проехал в открытые ворота. Эрнандес перехватил растерянный взгляд полицейского в зеркале заднего вида. Тот торопливо доставал рацию. Эрнандес улыбнулся и буркнул себе под нос:
— Первый барьер пройден. Остался еще один.
У этого старика, Царкина, было много денег. Очень, очень много, это уж точно.
Ухоженные лужайки тянулись на сотни метров вокруг дома. Эрнандесу наконец удалось рассмотреть задание под красной черепичной крышей. Бросая взгляды налево и направо, Руди ехал по асфальтовой дорожке. За перечными деревьями виднелись гибискусы, усыпанные желтыми и розовыми цветами.
Сад был роскошный. Манго, персики, несколько кокосовых пальм с тяжелыми мягкими листьями, замершими в бездвижном воздухе на фоне горячего полуденного неба. Наверно, садовникам приходилось много работать, чтобы поддерживать это место в таком состоянии. Это был лучший сад из всех, что ему приходилось видеть в Асунсьоне.
«Бьюик» замедлил ход, поднимаясь на холм. Руди вспомнил, как ему хотелось узнать, что находится за белыми стенами, тянущимися вдоль дороги. Что-то подсказывало ему, что в этом доме можно получить больше информации, чем сообщил ему Родригес.
На полдороги мотор «бьюика» начал барахлить, а подвеска — скрипеть.
«Черт!»
Старому американскому «бьюику» пора было на помойку. Ему было двенадцать лет, и он прошел 150000 километров уже со вторым мотором. «Бьюик» служил ему верой и правдой, но Руди нужна была новая машина. Все дело было в дросселе. Он об этом знал; эту треснувшую, перевязанную изолентой штуковину уже давно надо было заменить, но у Руди все не хватало времени. Он немного сбросил газ, и машина перестала пыхтеть, но хватило ее всего лишь метров на двадцать. Руди уже подъезжал к повороту и впервые отчетливо увидел дом: огромный и богатый.
За тридцать метров до того места, где асфальт дорожки переходила в гравий, «бьюик» стал. Мотор не реагировал на усилия Руди, он все давил на педаль газа, но машина двигалась лишь по инерции, а дорога все еще шла в гору. Повернув налево, Руди съехал на траву и ударил по рулю кулаком.
«Черт!»
Эрнандес выключил зажигание и посмотрел на дом. Рядом с сине-белой машиной, припаркованной на посыпанной гравием площадке перед домом, стоял сурового вида коп в форме. Потом Руди увидел, как открылась дверь, ведущая в дом, и из парадного показалась столь знакомая Руди туша — это был толстяк Велларес Санчес. Велларес не стал выходить на солнечный свет. Недобрая улыбка на его лице не предвещала ничего хорошего.
Эрнандес выбрался из машины и помахал ему рукой. Санчес не шелохнулся. Захлопнув дверцу машины, Руди пошел к дому.
Велларес Санчес был старше Эрнандеса, ему было уже за сорок, он страдал от избыточного веса, а из-за своих темных тяжелых век всегда выглядел так, словно ему нужно было хорошенько выспаться. Кожа на его жирных щеках обвисла, а редкие черные волосы торчали на лысеющей голове клочьями. Белая льняная рубашка была вся измята и плохо сидела. Все в нем казалось нелепым, но Эрнандес знал, сколь обманчива его внешность, и за этими тяжелыми сонными веками скрывался взгляд, свидетельствующий об остром как бритва уме.
Человеком он был немногословным. Эрнандес давно его знал и относился к нему по-дружески. Но сейчас Велларес держался холодно и отстраненно. Когда Руди подошел, Велларес пожал его протянутую руку очень слабо, а это был верный знак того, что он раздражен. Кивнув на машину Эрнандеса, он спросил:
— Что с этой кучей хлама?
Санчес вытер покрытый капельками пота лоб носовым платком.
Эрнандес улыбнулся, пытаясь смягчить толстяка.
— Дроссель отказал, и мотор залило. Постоит на солнышке, и все будет в порядке.
— Я же приказал постовому у ворот никого не пропускать! — Санчес был серьезен.
— Ну ты же знаешь меня, Велларес… Я где хочешь найду тему.
Голос толстяка стал еще серьезнее.
— Тут я отдаю приказы.
