Кровь и слезы Луганска полностью

Серое небо покрылось черным.

 Жар стоял такой, что снег превращался в дождь, а дождь превращался в пар. Огонь рвался вверх и в стороны, ревел и стонал.

 В десятке метров от огненной стены мирно мигали огни реклам. Любопытные лица расплющивали носы о стекла дверей и витрин. Иногда они исчезали в глубине, когда очередной клубок пламени взрывался стеклянными брызгами слишком близко. И вновь огонь скручивался в смерч, завывал, подыхал черным дымом под серым небом. Пахло горелой резиной и жжеными телами.

 Любопытные смотрели, как горят люди.

 Но любопытные никуда не спешили — чтобы самим не сгореть.

 Любопытные никуда не звонили — звонить было некуда.

 Любопытные просто смотрели, как горят люди.

 Подполковник Токаренко прикрыл голову щитом, по щиту ударил камень. Кусок брусчатки прилетел из-за огненной стены. За ней прятались суки, подходя все ближе и ближе к его пацанам.

 Еще чуть-чуть и начнется...

 Пацаны стояли плечом к плечу, повернувшись к врагу боком. Это не только техника, это не только тактика — это еще и понимание того, что ты тут не один.

 Уверенность.

 На мгновение подполковнику показалось, что он смотрит американский фильм. И сейчас из пылающей стены выйдет Барлог с огненным кнутом, а за ним стая гоблинов.

 Где же Гэндальф?

 Еще один камень ударил в щит, затем еще и еще...

 Парни стояли под каменным градом, не шевелясь, только пригибая головы, прикрывая друг друга щитами. Звуки ударов слились в сплошной гул. Время от времени кто-то падал, шеренга смыкалась, раненого оттаскивали в тыл. Иногда падали от удара в спину медики — у них не было щитов.

 А этого приказа всё не было.

 Простого... обычного приказа: разнести эту сволочь к чертям собачьим... чтоб им повылазило чирьями по всему тылу!

 Был другой приказ...

 Стоять и не пропускать. И не поддаваться на провокации. И поэтому оружия нет. Только каски, только щиты. Ну и дубинки. Когда подполковник был курсантом школы МВД, эти дубинки называли «демократизаторами». Эх, сейчас бы этим демократизатором да тому курсанту. Дожили, что всякая сволота в мента коктейлем Молотова кидает... и ничего!

— Комбат! — крикнули подполковнику. — Комбат, фрицы идут!

«Фрицами» здесь называли тех, кто был по ту сторону огня.

 Токаренко чертыхнулся, бросился вперед.

 Туда, где первой шеренгой стояли совсем мальчишки.

 Мясо.

 Ценой своих жизней, своего тела срочники-вэвэшники прикрывали собой профессионалов. Профи нужны для атаки. Мясо нужно для обороны. Цинизм войны.

 А здесь война?

 Здесь — война! Эти там, под свастикой. Токаренко тут. Под... под чем ты, товарищ подполковник?

 Вместо камней полетели бутылки. Они глухо лопались о щиты, горящий бензин брызгами летел на «Сферы» пацанов. Пацаны падали, их закидывали снегом, накрывали одеялами. Оттаскивали. Шеренга смыкалась, постепенно редея. Некоторые вставали, трясли головой, надевали закопчённые каски и... И, улыбаясь, возвращались в шеренгу, держа удар, как его умеют держать славяне. «Две тысячи шестьдесят девять» — вдруг вспомнил Токаренко точное число украинских героев прошлой страны. И будет ли две тысячи семидесятый?

— Комбат! — закричали слева. — Батя!

 Шеренга прогибалась, отступая от огненного шквала. Еще немного и...

 Приказа — нет.

 Ты тоже — мясо, подполковник. Или две тысячи семидесятый?

 Прямо перед ним о шлем бойца разбилась очередная бутылка. Пламя медленной струей потекло по рядовому, тот отбросил щит, сорвал каску, упал лицом в грязный, перемешанный берцами снег.

 Подполковник бросился прыжком вперед, перепрыгнув через горящего. В его щит снова ударил камень.

— В атаку! — заорал комбат, прикрывая собой и щитом горящего пацана.

 Шеренга сорвалась молча: без улыбок и криков. Работали по всем. Кто стоит на пути — тот враг. Сдерживали себя, что есть сил. Чтобы не убить. Чтобы не покалечить. Ведь приказа нет...

 Через пять минут все было кончено. Пленных оттаскивали в автозаки. Обожженных и раненых — в «Скорые».

 Токаренко зло сплюнул на изувеченную мостовую. Долго глядел на марево огня. Оттуда доносилось нестройное: что-то про саван каким-то героям. Обернулся, резко сказал:

— Офицеров в первую шеренгу.

— Товарищ подполковник, но...

— Это приказ.

А настоящего приказа все не было и не было...

После тяжелого, рабочего дня — дремота. Каждому свой сон — каждому свой кошмар. Тягучий. Липкий. Пудовый.

 И туман. Туман, сквозь который видны бледные тени. Смутные тени. Туман струйками.

 Тени стоят. Кучкой стоят. В гуще себе подобных. В стране, которую никто не выбирал.

 У каждой тени свое лицо.

 Этот крепкий и злой. Этот задумчивый и милый. Этот веселый и глупый. Этот потерянный и дерганый.

 Блондин и рыжий. Брюнет и шатен.

 Над тенями висела опасность. Они знали о ней. Опасность прорывалась сквозь склизкий туман. Неясными всполохами. Слабыми вспышками. Синими зарницами. Они знали. Но никто ничего не делал.

 Крепкий был слишком резок. Задумчивый слишком умен. Веселый слишком безобиден. Потерянный слишком криклив.

 Они ничего не делали.