— Я нашёл это здесь, — говорит Влас, подбрасывая папку в воздухе. — Знаешь, Совет крайне озабочен тем, что записи Валентина о сеансах могут попасть не в те руки. — Влас фыркает. — Словно над нами не висят более важные угрозы, вроде войны с оборотнями или атак расы, собирающейся нас уничтожить.
— И что? — спрашиваю я осторожно. — Ты читал?
Влас пожимает плечами. Открывает папку на произвольном месте и вытаскивает оттуда листок в клеточку с рваным краем, обозначающим место, где он когда-то был частью блокнота на пружине.
— «Вьетнамский синдром», — читает Влас. Затем снова поднимает глаза на меня: — Валентин пишет, что твоё состояние напоминает ему посттравматическое стрессовое расстройство, правда, насколько я понял, он так и не смог добраться до его первопричины.
Я поджимаю губы.
— Разве эти документы не должны быть чем-то вроде врачебной тайны?
— Врач мёртв, — напоминает Влас. Словно это действительно нужно. Словно меня самой там, чёрт возьми, не было. — Теперь всё, что после него осталось, принадлежит штабу.
— Но ты определённо точно не читал чужие папки, — я указываю на бумаги на столе. — Только мою.
— Я беспокоюсь о тебе.
— Ты мог бы спросить напрямую, а не делать это так, исподтишка.
— Спросить? — Брови Власа ползут вверх. Мои слова кажутся ему несусветной глупостью. — Напомни-ка, когда в последний раз ты была со мной откровенна после того, как я решался задать вопрос?
Некоторое время я молчу, задыхаясь от обиды за то, что Влас влез туда, куда ему лезть не следовало. Но вскоре осознаю, что сама поступила бы так же, если бы кто-то из близких очевидно для меня скрывал своё беспокоящее меня состояние.
— Ты разочарован, — констатирую я.
— Разочарован, — кивает Влас. — Но не удивлён. Совсем. И это, знаешь, пожалуй, даже ужаснее. — Влас пролистывает папку, не задерживаясь ни на одном из вложенных листов даже на секунду. — Здесь написано, у тебя кошмары, и иногда ты не понимаешь, где происходит то, что происходит: наяву или во сне. — Влас замолкает, ожидая моей реакции. Я киваю. — Ещё здесь написано, что ты видишь Христофа.
Знакомое имя, произнесённое голосом, хозяин которого меньше всего хотел бы вспоминать о его носителе, как по щелчку вызывает преломление пространства, обрастающее чертами черноволосого высокого юноши.
Христоф из моего воображения встаёт рядом с реальным Власом. Я задерживаю дыхание, но не сама, просто кислород внезапно становится густым и вязким.
— Ты видишь его и сейчас?
— А? — я вздрагиваю.
— Взгляд на две тысячи ярдов. Так называли отрешённый взгляд в пространство бойца, который только что пережил сражение. — Влас выпрямляется. Кладёт папку на стол. — Ты не смотришь на меня даже тогда, когда, вроде, смотришь… — Влас проводит костяшками пальцев по линии челюсти. Только теперь я замечаю, что он оброс густой чёрной щетиной. — Будто сквозь… Попытка отстраниться от ситуации, вызывающей неприятные воспоминания. Один из синдромов ПТСР.
— Я…
Трясу головой. Быстро провожу ладонями по лицу. В груди начинает гореть, и я нервно дёргаю левой рукой, слегка её приподнимая. Нет, не инсульт. Не в этот раз.
— Почему ты не рассказала мне об этом? — не отступает Влас. — Тебе не кажется, что такая тема, как мой мёртвый дядя, приходящий к моей девушке — это то, что меня касаться должно чуть ли не в первую очередь?
— Бла-бла-бла, — встревает Христоф. Он тянет руку к растению, но разумеется не касается листьев. — Такой он зануда! Даже не знаю, в кого.
— Ты прав, — отвечаю я Власу, игнорируя Риса.
— Рад это слышать.
Я гляжу то на Риса, то на папку позади Власа. Что там ещё написано? Как вспомню, о чём рассказывала Валентину — так передёргивает.
Влас слишком хороший. Я не могу рассказать ему всю правду. Он не будет таким же понимающим, как Ваня и Даня, и определённо не даст мне шанс, как Лия. К тому же есть вероятность, что я сама не захочу им воспользоваться…
Я не могу разбить ему сердце. Поэтому у меня остаётся лишь один вариант — позволить разбить своё.
— Я должна была поделиться c тобой первым, но боялась, что это напугает тебя, — произношу я. — Столько всего происходит в последнее время, и каждое следующее событие вполне возможно станет последней каплей для кого-то из нас.
— Твоё вечное сомнение в моей силе духа немного расстраивает, — говорит Влас. Уже мягче. Кажется, пока мне удаётся избегать острых углов. — Не заставляй напоминать, насколько я на самом деле стар и через сколько всего уже прошёл.
Влас делает паузу, чтобы улыбнуться и потрепать себя по волосам. Теперь, когда они торчат во все стороны, вкупе с щетиной и небрежно мятой рубашкой, не застёгнутой на две верхние пуговицы, Влас выглядит не больше, чем на двадцать два года.
— Я не пытаюсь контролировать тебя, — продолжает он, снова посерьёзнев. — Я помню, как тебе это не нравится и как ты обещала прибить меня на месте, если я ещё хоть намёком попытаюсь это сделать, просто мне нужно знать: я всё ещё тот, с кем ты первым делишься, если что-то произошло, или моё место уже занято кем-то другим?
