— Надо же было завести интрижку с собственным преподавателем! — говорит она, грустно хмыкая. — Мечтательная дура.
— Тебе в защиту напомню, что я был тем ещё красавцем, и ты была не первая в университете, кто на это повелась.
— Ещё хоть слово, и я…
— Не первая, но единственная. Я может и веду себя распутно, но никогда не был шлюхой.
Этот разговор переходит любые границы, в которых я могла бы терпеть своё в нём участие. Желание раствориться в матрасе превосходит любое другое, даже жажду, из-за которой язык липнет к нёбу.
— Она очень похожа на Дмитрия, — Эдзе где-то совсем близко. — В отличие от Артура. Парнишка — твоя копия.
— Да уж, Слава Богу, что от отца ему ничего не досталось.
— Ну, не скажи! Эта идеальная линия челюсти прямо-таки пышет аристократизмом!
— Ты ничуть не изменился. Даже после Доурины, Лукаса, Шиго и остальных своих детей. Почему так? Почему, Иезекииль?
— Первый детёныш, которого я полюбил как своего, превратился в монстра по моей вине. Я боялся, что всё повторится, если я снова привяжусь к кому-то.
— Не мели ерунды, — прыскает мама. — Тоже мне, великий страдалец.
Мамины слова повисают в тягостном молчании. Я страх как хочу открыть глаза и взглянуть на эмоции, которыми поглощены лица ведущих диалог, но сдерживаюсь.
— Мне кажется, ты за себя боишься, а не за других, — наконец произносит мама. — Боишься стать хорошим, потому что они погибают чаще плохих.
— О, милая, если бы я боялся смерти, я бы уже давно умер, как бы парадоксально это не звучало.
Кто-то хмыкает. Не понимаю, кто именно. Короткие шаги. Тишина, только лампы под потолком мерно жужжат.
— Ты хоть раз любил? Хоть кого-то? Хоть секунду? Кого-то, кроме себя?
Вопросы артиллерийским залпом. Спрашивает мама, а ответ, как я чувствую, хотят знать все присутствующие, включая самого Эдзе.
— Мне нравится обладать невероятными силами. Любовь — самая могущественная из мне известных. — Мама вздыхает. Я хорошо знаю этот вздох: она разочарована ответом Эдзе. — Да, Тамара, я любил, — договаривает Эдзе. — И когда я потерял того, кого любил — это было самое уничтожающее чувство из всех, что мне приходилось когда-либо пережить. Моё сердце было вырвано из груди и растоптано в пыль, и с тех пор я предпочитаю находить в отношениях только выгоду.
— Мне тебя жаль, — говорит мама.
Она перестаёт касаться моих волос. Я чувствую пустоту и холодок там, где только что лежала её ладонь.
— Но ещё сильнее мне жаль, что однажды я оказалась достаточно глупа, чтобы доверить тебе своё сердце.
— Теперь у тебя есть Дмитрий, разве ты не рада?
— Больше всего на свете. Он любит меня, я люблю его. А ещё он жизнь отдаст за мальчишку, который не является его сыном, в отличие от его реального отца.
— Рад за него. За всех вас.
— Мы не нуждаемся в твоей помощи. Перестань оказывать её, словно ты чёртов ангел-хранитель, потому что это не так, и ты сам прекрасно знаешь, почему. Один правильный поступок не перекроет всё, что ты натворил за несколько веков… Ты не герой, Эдзе.
— Их, Тома, вообще больше и не существует. Остались только менее виноватые и те, кому плевать на осуждение.
Последние слова, которые звучат в помещении. Затем тишина прерывается только шагами и хлопком двери.
Ещё некоторое время я лежу с закрытыми глазами, пытаясь расставить всё услышанное по полочкам. Когда мама снова принимается гладить меня по волосам (и одновременно с этим наконец перестаёт плакать, тихо всхлипывая), я открываю глаза и говорю:
— Привет.
Мама улыбается. Наклоняется, целует меня в лоб, оставляя влажный след, который я чувствую кожей. И отвечает:
— Позову Сергея. Он сказал, тебе нужно будет принять какое-то лекарство сразу после пробуждения.
Очень надеюсь, что в его побочные эффекты будет входить потеря памяти, а иначе то, что я теперь знаю, ближайшие ночи точно не даст мне уснуть.
Гляжу на ногу. Она почти не сгибается, но сейчас, после небольшого массажа голени и разгона лекарств по мышцам, я хотя бы могу пошевелить пальцами, не испытывая при этом адские муки.
— Вот, держи, — Нина кидает мне в руки охлаждающий пакет. — Сергей сказал, это поможет, если будешь ощущать дискомфорт под бинтами.
— Спасибо.
Прикладываю пакет к ноге. Приятных холод глушит под собой лёгкие покалывания.
— Значит, в четвёртом измерении я была с Рисом, да? — уточняю я.
Кажется, в третий раз. И это начинает порядком раздражать Нину, снова и снова повторяющую одно и то же предложение в одной и той же истории.
— Да, — всё ещё спокойно, но уже на пределе сообщает Нина. — И вы оба так спелись, что мне едва удалось вытащить тебя обратно.
— Но почему ты помнишь это, а я — нет?
