Я встаю с кровати, иду в ванную. Дмитрий с Артуром уже завтракают. Второй желает мне доброго утра и получает взаимное приветствие в ответ, а первый даже не отрывает взгляд от газеты, которую читает. Он всё ещё обижен. Мама умоляла меня подойти к нему и извиниться, но я не могу делать этого искренне, если не чувствую за собой вины. Да, мой поступок, с точки зрения некоторых правил, можно назвать неправильным. Да, мне стоило сначала посоветоваться с кем-то из вышестоящего руководства. Да, в какой-то степени я рисковала своей жизнью, когда позволила Эдзе кромсать свою руку, и да, я совершенно точно рисковала защитой города, когда Эдзе изъял из неё останки Христофа, но неужели это и правда настолько большая проблема, что Дмитрий, чёрт бы его побрал, не только поднял на уши весь Совет, но и в наказание на некоторое время отстранил меня от занятий?
Дмитрий сказал, что я недостойна звания защитника. Я ответила, что уверена — мир, где я расту без отца, гораздо более привлекателен.
Мы оба сделали это в сердцах, но мама оправдывает только его, тогда как на меня лишь смотрит устало и произносит что-то вроде: «Ты должна учиться идти людям навстречу. Особенно мужчинам. Когда вырастешь, ты поймёшь, почему».
— Мне не надо ждать взросления, чтобы наплевать на это уже сейчас, — ворчу я с полным пеной от зубной пасты ртом, а затем сплёвываю в раковину, подкрепляя слова действием.
— Я и не сомневался, — отвечает Рис.
Он сидит на краю ванной, чуть склонив голову. Чёрные кудри падают ему на лоб.
— Но даже это раздражает меня меньше, чем то, что теперь творится между Дмитрием и Власом, — я заканчиваю умываться, обтираю лицо полотенцем.
— Я видел.
— Да, — соглашаюсь я, вешая полотенце на крючок. — Точно. Как думаешь, Антон уже успел пожалеть о своём решении пойти честным путём и рассказать всё Дмитрию?
Я была предупреждена о намерениях Антона, но реакцию директора, которую тот получил за своё откровение, ни для кого нельзя было назвать ожидаемой.
Правда, и тут не обошлось без «особых обстоятельств».
Судьба, как я уже успела заметить, в принципе странная штука, а когда она подкреплена случайным раскладом, то и вовсе выйти может что угодно; например, как если бы Антон пришёл к Дмитрию в кабинет, чтобы рассказать о моём поступке и застал там Власа. Диалог между двумя перерос в мексиканское противостояние среди троих, и у каждого было своё мнение.
Речь уже шла не о «кто первый моргнёт», но о «кто первый сможет убедить в своей правоте хотя бы одного, чтобы силы стали неравны».
Когда в кабинет директора пригласили и меня, атмосфера уже была накалена до предела. Дмитрий был в гневе, Влас был в бешенстве, Антон был в растерянности. Вопросы посыпались со всех сторон, но едва ли кто-то действительно ждал моего ответа. Мужчины просто перекрикивали друг друга, и каждый их выкрик отдавал в моей груди неприятным толчком.
Под конец беседы, больше напоминающей словесное сражение, я оказалась «безответственной и безрассудной глупой девчонкой», Влас — «тем, кто предал людей, которые всегда считали его членом своей семьи», а Антон — «единственным разумным человеком».
С той секунды, как губы Дмитрия наконец сомкнулись, я пришла к окончательному пониманию двух вещей: к тому, что ненавижу его всем сердцем, и к тому, что больше никому не позволю что-то делать за меня.
Антон поступил правильно, и в этом я его не виню. Влас сохранил мой секрет, и я чрезвычайно ему за это благодарна. Но всё это пора заканчивать.
— Выходи, — Рис кивает на дверь. — А то они надумают себе всякого.
Не совсем понимаю, что он имеет в виду, и всё же толкаю дверь от себя, покидая наполненную горячим воздухом ванную комнату.
— Что на завтрак? — спрашиваю, замирая в дверном проёме, ведущем в кухню.
Артур стучит ложкой по кастрюле, стоящей напротив него на столе.
— Овсянка, сэр.
Я морщу нос.
— А больше ничего нет?
— Ну, ты можешь сама что-нибудь приготовить, — произносит Дмитрий. — Ты же достаточно для этого самостоятельна.
Он встряхивает газету, аккуратно складывает её. Когда Дмитрий отправляет свою опустевшую кружку со следами кофе на белоснежной керамике в раковину, он не смотрит на меня. Когда идёт на выход из кухни (и мне приходится прижаться к косяку, чтобы пропустить его), тоже.
Так кто из нас ведёт себя, как ребёнок?
— Попросила бы у него прощение, и дело с концом, — шепчет Артур.
Я слишком голодна, чтобы тратить время даже на приготовление бутербродов, поэтому накладываю целую тарелку каши и принимаюсь за еду, игнорируя слова Артура. Но он явно не собирается уступать. Взгляд, которым он высверливает во мне дыру, называется: «Я — старше, и я знаю, как лучше».
Для кого лучше только? Вот вопрос.
— Я здесь не единственная крайняя, — отмечаю я, прожевав.
Артур устало вздыхает.
— Слава…
— Что? — я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить ложкой по краю тарелки. — Если бы я чувствовала вину, я бы уже давно попросила прощения. А так — не собираюсь. Он может дуться хоть целую вечность, мне всё равно.
