Проводник мне не глянулся. Не знаю, как просмотрели это Паскевич и его офицеры, но на купца он походил, как я на балерину. Военная выправка, жесткий взгляд серых глаз, уверенная посадка в седле. Задав «купцу» несколько вопросов и услышав ответы, я получил еще один повод для подозрений. По-русски мнимый Артюхин говорил легко и без акцента, но в некоторых словах ударения ставил неправильно – на предпоследнем слоге. Такое наблюдается у тех, чей родной язык – польский. Наслушался в своем мире – поляков в Беларусь приезжало много. Когда тебе говорят «госпо́дин», вместо «господи́н», сомнений не остается.
– На пару слов, господин Артюхин, – предложил я.
Он послушно устремился за мной. Мы отошли от бивуака на десяток шагов.
– А теперь – правду! – потребовал я. – Никакой ты не купец и, тем более, не Артюхин. Поляк и офицер. Какой-нибудь Залесский.
– Как вы догадались, господин капитан? – ничуть не смутившись, спросил он.
– Русские слова произносите на польский манер. А еще выправка и дерзкий взгляд. Купцы так не смотрят. Кто вы? Отвечайте!
– Лейтенант французской армии Влади́слав Ча́рны! – вытянулся он.
– С какой целью выдавали себя за купца?
– Искал вас, господин капитан.
– Меня? – удивился я.
– Так, господин капитан. Приказ генерала Маре.
– Любопытно. Маре уже генерал?
– Так, – кивнул он. – В Смоленске император возвел его в новый чин.
– Что ему нужно от меня?
Он расстегнул кафтан, достал из потайного кармана сложенный листок бумаги и протянул мне.
– Вот.
Рисковый человек этот лейтенант! Если б записку нашли… Я взял послание. Письмо было запечатано сургучной печатью. Я сломал ее и развернул листок. Несколько строк по-французски…
«Господин капитан! Понимаю, что у вас нет причин доверять мне – мы враги. Но порой и враги могут объединиться. Я располагаю важными сведениями, которые могу довести до вас. Это поможет вам в карьере. Записку передаст мой человек. Он предан лично мне, но о моем предложении не знает, и я прошу ему не сообщать. Скажите только о своем согласии».
Подписи под текстом не было – ну, так разведчик писал. Сторожится лягушатник. Я сунул листок в карман. И вот как это понимать? Крыса бежит с тонущего корабля? В принципе, ничего удивительного: после катастрофы в России Наполеона предали многие сторонники. Некоторые – еще раньше. Достаточно вспомнить Талейрана. К тому же Маре знает, чем кончит Бонапарт, потому озаботился своим будущим. Рискует, конечно: попади эта записка в руки Наполеона… Но кто не рискует, шампанского не пьет.
– Что генерал просил передать на словах? – спросил поляка.
– Только спросить: согласны ли вы? – ответил Чарны.
– Не возражаю, – кивнул я. – Что дальше?
– Мне поручено установить с вами надежную связь, – сообщил лейтенант. – Слышал, что вы отправляетесь в рейд, и вам нужен проводник. Дороги вокруг Смоленска мне хорошо ведомы – выведу, куда пожелаете. Обещаю, что не столкнетесь с французами. Но мне нужно знать, где найти вас затем.
Я задумался. Генерал решил выманить попаданца и захватить его, для того и разыграл подставу с Чарным? На первый взгляд так, но на деле… Слишком кудряво. Французам сейчас не до интриг – унести бы ноги из России. Это раз. И два: зачем я им сдался? Самое главное Маре и Даву сказано в Москве, это уже сбылось, прочие подробности не слишком интересны. Они это понимают – чай, не дураки. Сейчас, когда французов бьют в хвост и гриву, замутить операцию с пленением попаданца – это история для Голливуда или плохого романа, хотя осторожность не помешает. Я глянул на поляка в упор.
– Не сомневайтесь, господин капитан! – подобрался он. – У меня строгий приказ оказывать вам всяческое содействие. Маткой Боской клянусь!
Интересно, что бы запел, если б я отказался? И, главное, сделал? Зарезал бы москаля? Наверняка. Только и я не идиот – сам приказал бы повесить шпиона на ближайшем дереве. Ладно, проехали.
– В путь, господин Артюхин!
Чарны не обманул – точно вывел отряд на дорогу к Залесью. Мы пробирались какими-то проселками, иногда – по снежной целине, но зато ни разу не столкнулись с патрулями французов, если те, конечно, имелись. А вот нарваться на толпу дезертиров можно было запросто. С проводником расстались у холма, где летом повстречались с Багратионом и где я впервые увидел легендарного полководца. Все это время Маша ехала со мной на Каурке, а когда уставала, я передавал ее в сани к Пахому. Девочка признавала только нас двоих. Она почти не говорила и не улыбалась, но с аппетитом ела, что радовало меня. Отойдет. У детей в таком возрасте психика пластичная. Пройдет время, и ужас, испытанный на дороге, изгладится из ее памяти. Чарны смотрел на ребенка с удивлением, но вопросов не задавал. Я, впрочем, и не собирался объяснять.
– Далее мы сами, – сказал поляку у холма. – Путь известен. Можете уезжать, господин лейтенант.
– Мне нужно знать, где вас искать, – насторожился он.
– Через три-четыре дня будем возвращаться этой же дорогой, – сказал я. – Захотите – найдете.
