– Офицеры первого батальона полка, отличившиеся при уничтожении Бонапарта и последовавшего затем боя с неприятелем, в коем последний был уничтожен, пожалованы орденами Святого Георгия четвертого класса и тысячью рублей ассигнациями каждому, – продолжил командир корпуса. – Унтер-офицеры – ста рублями, рядовые – десятью. Всем нижним чинам полка новые мундиры велено построить за счет казны.
Зря, выходит, старались с пошивом. Ничего, не пропадут.
– Поздравляю, гвардейцы! – закончил Неверовский.
– Ур-р-а! – завопил полк. Я тоже кричал – от души.
Потом был торжественный проход мимо начальства, после чего командир корпуса повелел мне через адъютанта предстать пред его очи, что я и сделал, лихо отдав честь и отрапортовав.
– Вашего имени, господин капитан, нет в списке удостоенных орденов и денежных выплат, – сообщил Неверовский и добавил, увидев удивление на моем лице: – Государь пожелал наградить вас лично. Так что получайте бумаги в штабе дивизии, проездные деньги и отправляйтесь в Вильно – государь теперь там. Вам ясно, господин капитан гвардии?
– Так точно, ваше превосходительство! – вытянулся я.
– Завидую вам, Платон Сергеевич, – улыбнулся генерал. – В Вильно съезжается двор: фрейлины, дамы света. После того, как вас обласкает государь, окажетесь в центре их внимания. Не посрамите чести корпуса! – он шутливо погрозил мне пальцем.
– Не посрамлю, ваше превосходительство! – заверил я. – Осаду и атаку проведу по всем правилам воинского искусства.
Неверовский с Паскевичем и окружавшие их офицеры засмеялись.
– На всякий случай возьмите с собой вещи, – посоветовал генерал. – Не хочу загадывать, но есть такое чувство, что вас ждет новое назначение. Не припомню, чтобы прежде обер-офицера вызывал к себе для награждения лично государь. Полагаю, у него есть на вас какие-то виды. Прощайте, Платон Сергеевич, и не поминайте лихом!
Он протянул мне руку, которую я незамедлительно пожал. Следом – Паскевичу и другим офицерам. Они трясли мне руку и желали удачи.
Назавтра, прихватив денщика, я отправился в Вильно.
В моем времени дорога от Минска до Вильнюса занимала три-четыре часа на поезде или на машине, и это с учетом времени, потраченного на прохождение границы. Мы же добирались четыре дня. Дорогу забили обозы. В Минске находились самые крупные магазины французской армии, их захватили нетронутыми, и вот теперь провиант и фураж развозили к местам дислокации частей. Кушать-то все хотят. Очень правильная логистика. Когда еще обозы из центральной России придут, да и плечо доставки в разы больше, а тут нужное рядом. Спасибо тебе, Бонапарт, за наши сытые желудки!
Мы то обгоняли медленные обозные караваны, то уступали дорогу марширующим колоннам – короче, едва тащились. Хорошо, что отправились верхом, взяв с собой вьючных лошадей – на санях пришлось бы совсем кисло. Регулярные пассажирские перевозки между российскими городами еще не восстановились. Ночевали большей частью в крестьянских избах, а то и вовсе – на соломе или на сене в сараях. Не страшно, в лесу было хуже.
Времени подумать хватало, и я вспоминал все случившееся со мной после переноса в 1812 год. Перебирал в памяти события и встречи, разговоры с людьми, с коими сошелся в этом времени. Иногда досадовал, порой смеялся, иной раз удивлялся самому себе. Как вышло, что простой фельдшер скорой помощи сумел не только выжить, но и найти свое место в чужом для него мире, и даже занять в нем высокое положение? Пришел к выводу: потому что действовал, как привык в скорой. Там рефлексировать некогда, счет идет на секунды. О будущем не загадывал – в Вильно скажут. Сомневаюсь, что вызвали, чтобы законопатить в Сибирь. Дадут плюшек, возможно, новое назначение – скажем, в ту же Свиту царя. Соглашаться? Почему бы и нет? За собственные заслуги, чай, место – не хлопотами любовницы приобретено. И репутация другая: не какой-то лекарь по мозолям, а победитель Бонапарта. Кавалер орденов Святого Георгия четвертого и третьего класса. Последний, к слову, не у всех генералов имеется.
Провожали меня в полку тепло. Офицеры расстарались и сумели снарядить меня для встречи с царем. Мундиры гвардии и пехоты отличаются. Мой обзавелся золотым шитьем на воротнике и обшлажных клапанах, причем сделали это за ночь, пока спал. В придачу шла подбитая волчьим мехом шинель с пелериной, офицерская шляпа с султаном из петушиных перьев и золотой петличкой, кивер с кокардой в виде двуглавого орла вместо гренадки. Шляпу носят вне строя, кивер – наоборот. Где только раздобыли все это в захолустном Минске[68]? И ведь новое, не ношенное. Офицеры батальона купили форму в складчину и слышать не захотели о возмещении расходов.
– Не обижайте, Платон Сергеевич! – выразил общее мнение Синицын. – Благодаря вам мы в чинах выросли, ордена получим, да и деньги есть – опять-таки вашим тщанием. Представьте нас, как должно, перед государем. Вы первый от нашего полка, кого он увидит.
Оставалось только сердечно поблагодарить. А вот Спешнев на пирушке выглядел нерадостно.
– Что такое, Семен? – спросил я его наедине. – Не рад полковничьему чину?
