А вот остальные суда к плаванью были совершенно не готовы, потому общее выступление не состоялось. Адмирал Талызин с неимоверным трудом привел команды к повиновению. И даже отправился с малыми судами в Петербург, а от столицы по Неве к Шлиссельбургу. Торопился выслужиться перед императрицей Екатериной Алексеевной – вместе с гвардией взять крепость штурмом и убить императора – в иной участи, предназначенной Иоанну Антоновичу, никто не сомневался.
Вот только война не заладилась у гвардии с самого начала – яхта и бот сразу перешли на сторону царя. Попытка гвардейцев взять их ночью на абордаж закончилась полным провалом – лодки с преображенцами перетопили пушками, а немногих взобравшихся на борт смяли матросы и просто вышвырнули в реку.
Эту историю с утра уже рассказывали на все лады по всему Кронштадту – и тут к морским фортам явился шхерный флот в полном составе, принявший на палубы галер и скампвей шесть батальонов армейской пехоты в качестве десанта.
Вот тут смолки голоса последних приверженцев «немки» – все моментально поняли, что устоять перед объединенной мощью армии и флота, да еще под командованием Миниха, гвардия не сможет. Старого фельдмаршала на кораблях не любили (все же армеут), но уважали – именно он при грозной царице Анне Иоанновне стал инициатором постройки новых линейных кораблей и фрегатов. Ведь прославленный флот Петра Великого при его преемниках и «верховниках» сгнил на плаву, все разворовали. А экипажи забыли, когда получали жалование в последний раз, питаясь червивыми сухарями и соленой рыбой.
При императрицах Елизавете и Екатерине флот не жаловали, тот же бомбардирский корабль «Гром» четвертый год строили, и конца этому занятию не видно. Линейные корабли обветшали, почти все фрегаты износились до полного списывания на дрова – надежды у моряков исчезали с каждым днем. И правильно говорят, что баба на корабле к несчастью, а тут сразу две на шканцах стоят, одна другую подменяя!
Так что воцарение вчера Иоанна Антоновича, и присяге ему Сената, Синода и населения столицы, на флоте встретили с нескрываемым ликованием. Моряки сразу стали связывать с молодым царем надежды, резонно считая, что долг платежом красен. И помощь корабельных команд император оценит по достоинству.
Потому вечером он уже получил приказ из Адмиралтейства – принять связки листков с манифестами от имени нового императора о его вхождении на престол. И отправиться в плавание до Ревеля. а потом через Моонзунд до Риги, где и передать оные воззвания властям.
– Странно, почему тут крутится вооруженный пушками бриг, который уже давно должен выйти в Балтику?!
Лейтенант начал сам себе задавать вопросы, стараясь объяснить ситуацию, которую он не понимал. И предположения возникали в мыслях одно за другим, выстраиваясь столбцом.
На мель сел ночью? Вряд ли – рангоут в полном порядке!
Зачем отправлять сюда за грузами бриг?!
Причем более быстроходный и сильный, чем все русские шнявы, боты и гукора, патрулирующие Финский залив, пусть время от времени?! Да и груза такой корабль возьмет много меньше?!
Мишуков задумался – императрица с цесаревичем исчезла из столицы задолго до полудня. Известие всех ошеломило – беглянку принялись сразу искать. Да и на все корабли поступило указание ловить царицу и ее сына, герцога Голштинского.
Голштиния?! Любек?
Ведь оттуда пришли два корабля сразу – один немецкий, другой голландский, хорошо вооруженный и быстроходный. А голландское ли это судно на самом деле?!
Долго ли флаг сменить!
Мишукова словно молния пронзила, теперь лейтенант был уверен, что подумал правильно…
Кобона
Иоанн Антонович
после полудня 9 июля 1764 года
– Мычит, как буренка не доенная, – недовольно пробормотал Иоанн Антонович, удобнее располагаясь в деревянном кресле, что принесли специально до него в это зловещее помещение, где царил запах боли и страха, весьма кстати осязаемый.
– Прохор, добавив ему три кнута и водичкой потом морду облей. И яйца потом помни хорошенько, чтоб жизнь медом не казалась. Только не повреди ничего – я его долго мучить собираюсь.
Подвешенный на дыбу гвардеец задергался, снова замычал от боли, а его лицо покраснело от напряжения. Странно, но сейчас, глядя на пытаемого по его приказу несостоявшегося убийцу, Иоанн Антонович не испытывал никаких чувств – ни гнева, ни радости от лицезрения чужих мук, ни сострадания. Такое возникло ощущение, что все прежние чувства, что кипели в душе, будто волной смыло, оставив хладнокровие и равнодушие. И еще одно страшное открытие он сделал – под стоны ему думалось хорошо, чем сейчас он и занимался, лениво поглядывая на истязаемого человека, к которому не было ни капли сострадания.
– А, му… Эм… му…
«Старается Прохор – боль старается причинять аккуратно, молодец. А вот «старичок» сидит пришибленный, не в силах понять, почему я приказал бережно пытать, но при этом не задавать вопросов, а в рот кляп засунуть. Потом поймет, старче, чуть попозже, а пока под его горестное мычание думается хорошо.
И так – что мы имеем на данный момент?!
