Война. В каком бы веке, в каком бы году не случалась война, и как бы не называли ее потомки, война остается в памяти людей гибелью целых поколений не рождённых детей, гибелью чьего-то счастья, чьей-то любви. И после окончания любой из войн людям кажется, что уж она-то – последняя, и больше никого не убьют и никого не разлучат. И авторский «эффект присутствия» в этом романе перенести тяжело. Но надежда, вера, грядущее счастье вдохновляет читателя на собственную веру и надежду, дарит уверенность в правоте человечности.
Поистине, человек враг самому себе, тайный и лукавый враг. Зло, где его ни посей, всходит почти наверняка, но чтобы зерно добра дало росток, чтобы его не заглушили сорняки, нужна особая удача, счастливое чудо.
Когда я вошла в его кабинет, он стоял ко мне спиной – высоченный и какой-то квадратный, как боксер-тяжеловес. И рыжеватые волосы были подстрижены очень коротко, как будто их обладатель готовился вступить на ринг. Между тем Власов медленно повернулся и внимательно осмотрел меня с головы до ног. Представляю, как жалко я выглядела: на фоне роскошного кабинета, стены которого были обшиты какой-то неизвестной мне породой дерева, рядом с немыслимо дорогим письменным столом, диванами и креслами, обитыми дорогой мягкой кожей стояло маленькое «нечто» в старом и тоже кожаном пальто. Разница, разумеется, была не в пользу моей «кожи». Пальто, правда, когда-то было финским, но по прошествии десяти лет даже финны не признали бы его своим. Оно изрядно потерлось и обвисло, но кроме него у меня из зимнего ничего не было. «И вообще, – отчаянно подумала я, – встречают по одежке, а провожают…»
«Вот сейчас тебя и проводят!» – пристукнуло меня неотступное самолюбие.
– Здравствуйте, Юрий Сергеевич, – решительно перебила я собственное отчаяние и сомнения.
«Ведь для чего-то он меня позвал! Значит, знал обо мне нечто такое, что ему нужно позарез! И наверняка его не интересует моё пальто с облезлой опушкой!»
«Так уж и позарез», – опять съехидничало самолюбие.
«А ну тебя, не мешай!», – я отбивалась от него, как могла.
– Здрасьте-здрасьте, – слегка улыбнулось вовсе не боксерское лицо. Оно было большим, но лоб высокий и красивый, и нос не расплющен, а глаза… вот глаза я рассмотреть не могла. Закрытые очками с тонированными стеклами, они только угадывались большими темными миндалинами. Губы, сказав «здрасьте-здрасьте», опять улеглись в узкую темную полоску.
Власов поставил на журнальный столик большой стакан и открытую бутылку с минеральной водой.
– Присядьте, – он сделал неопределенный жест рукой и сам тяжело плюхнулся в необъятное кресло с уютными и почти живыми кожаными складками на сгибах, – хотите воды?
Я «некнула» и постаралась присесть на кончик заведомо мягкого дивана, но он все равно предательски провалился под моим в общем-то небольшим весом. Провалился и проглотил. Я сидела в нелепой позе с задранными коленками и отчаянно понимала, что моя финская кожа выглядит старой заплаткой на фоне этого проклятого дивана.
– Хотите снять пальто? – запоздало поинтересовался хозяин кабинета.
– Нет, – завопила я, на миг представив, что и мой костюм, который я называла просто «другой» – как у Тома Сойера были выходными «те другие брюки», – будет выглядеть еще несчастнее моего пальто, – спасибо.
– Как хотите, – равнодушно ответил Власов.
Мы сидели друг против друга, и невозможно было представить более нелепой картины. Один из богатейших людей России задумчиво рассматривал неудавшуюся журналистку, очумевшую от нищеты и собственных непримиримых принципов. И я, запоздало паникуя, ждала момента, чтобы набраться духу и сказать, что, мол, недоразумение вышло, что вы, мол, ошиблись, господин Власов, и я уж пойду к себе домой, ладненько? Но от этого лакейского «ладненько» совсем не ко времени опять проснулось мое самолюбие:
– Вы что-то хотели от меня? – спросило самолюбие вместе со мной, – зачем я вам понадобилась? Извините, у меня мало времени, и я хотела бы знать, зачем я здесь!
Вот это да: «Она хотела бы знать! Ну, мать, ты и выдала!», – я чуть не сомлела от собственной наглости. Это у меня-то нет времени, у меня, сто лет безработной! А у него, значит, этого времени завались!
– Извините, э-э-э…
– Евдокия Матвеевна!
– Да, конечно, – его речь почему-то казалась мне странной: он непривычно для собеседника как будто смаковал каждое слово, прежде чем его произнести, – я хотел обратиться к вам с просьбой.
«Он – ко мне? С просьбой? Да он что, издевается, что ли? Что я могу для него сделать? Да ему нужно только шепнуть – тут же сотня журналистов из самых-рассамых издательств и агентств сбежится!»
