– То, что любители серебра[88] съехались на именины старшей дочери Рауля Тарве. Уж не знаю, что они привезли девчушке в подарок, – Габриэль, как и все хорошие прознатчики, мог позволить себе говорить с хозяевами без подобострастия, – но сами они подарок получили. Да какой!
– Что ты имеешь в виду?
– Только то, что во Фло при мне привезли какого-то разбойника, который имел наглость, во-первых, напасть на Шарля Тагэре, во-вторых, попасться, в-третьих, спасая свою шкуру, заявить, что он выполнял приказ королевы и монсигнора…
– Что?! – И без того бледная королева стала какой-то синюшной. – Что ты сказал, мерзавец?!
– Я не скажу ни слова, пока сигнора не успокоится и не возьмет свои слова назад.
– Ее Величество хотела узнать, что еще сказал пойманный мерзавец, – в устах Фарбье это прозвучало как извинение. По крайней мере, Габриэль решил, что это можно расценить именно так.
– Этот мерзавец, – прознатчик подчеркнул слово «мерзавец», – сказал, что ему велели убить герцога Шарля Тагэре, устроив все так, как будто это дело рук разбойников. Мерзавец, конечно, лгал, но собравшиеся сделали вид, что ему поверили.
– И что?
– К замку Фло спешно стягиваются войска. Думаю, их соберется не менее пяти тысяч.
Фарбье смерил Габриэля многозначительным взглядом, но тот сохранял полную невозмутимость. Жан вздохнул и протянул ему небольшой, но тяжелый кошелек.
– Возьми. Ты еще понадобишься. Будь здесь через два дня.
– Я счастлив служить сигнору. Увы, когда я не вижу перед собой денег, мне трудно сосредоточиться. – Габриэль поклонился с неожиданным изяществом и вышел.
Теперь предстояло посетить барона Трюэля и рассказать толстяку то, что он рассказал королеве и Фарбье, и еще то, что он увидел во дворце.
Габриэль отнюдь не считал себя двурушником. Мириец по происхождению, авантюрист по складу характера и бывший вор и шулер, он уже несколько лет преданно служил толстому командору, спасшему его правую руку от топора палача. А то, что Обен позволял ему оставлять королевское вознаграждение и при этом добавлял от себя пару-другую ауров, лишь укрепляло в правильности сделанного выбора. К тому же вынужденный в юности покинуть Мирию, Габриэль уже давно считал Арцию своей родиной и не терпел высокомерную и визгливую Агнесу и братцев Фарбье.
По мнению бывшего вора, являвшегося большим поборником чистоты крови, на арцийском троне мог сидеть лишь настоящий Волинг, каковым являлся Шарль Тагэре. Мириец знал от своих мунтских приятелей, как герцог вел себя на эшафоте. Вряд ли, бросая смертельный вызов синяку, Шарло думал, что навеки покоряет сердца честных воров и разбойников, но это было именно так.
Габриэль был редкостным счастливчиком, жившим в ладу с самим собой, ибо делал то, что ему нравилось, для человека, который ему нравился, во имя дела, которому он симпатизировал, и к тому же за очень хорошие деньги.
Я все-таки вспомнила, что случилось с Анхелем, когда тому было около пятидесяти. Возник заговор, который возглавил сын бывшей подруги императора, утверждавшей, что это ребенок Анхеля. Сам он это отрицал, заговор быстро подавили, зачинщик погиб, что сталось с женщиной, было неясно. И еще менее ясно, чем это могло мне пригодиться. История то ли с бастардом, то ли нет никоим образом не объясняла слова, сказанные принесенным в жертву клириком, говорившем о первом и последнем грехах.
Я не столь уж и хорошо знала Книгу Книг, но про первый грех, совершенный людьми, за что их навеки лишили полного счастья и изгнали с райского пастбища в открытый всем бурям мир, не слышал только глухой. Сыр-бор разгорелся из-за того, что подруга первого человека, желая ему понравиться, украсила свои волосы розами с запретного куста. Своего она добилась, но какой ценой! Умом эта сказка не блистала. Представить себе Высшую Силу с замашками скаредного горожанина я не могла, даже когда была человеком, чего уж говорить обо мне теперешней!
Книгу Книг явно писали в мире без богов и без высоких чудес, настолько небожители в ней походили на людей, причем далеко не лучших. Капризные, обидчивые, подозрительные, мелочные и мстительные, они только и делали, что устраивали никому не нужные испытания, наказывали за малейшие провинности и тут же прощали настоящие преступления, если преступник догадывался попросить прощения не у тех, кого он погубил, а у Творца и его слуг. Но среди кучи словесной шелухи порой прорывались вещи, весьма похожие на пророчества. Так, например, утверждалось, что мир людей будет существовать между Первым грехом и Последним и что после совершения оного земля будет отдана на семь месяцев, семь дней и семь часов Антиподу[89], после чего наступит Конец Света с последующим загробным судом.
