С таким же успехом я могла заговорить с кустом сирени или этой чертовой божьей коровкой.
– Эрасти, послушай!
Он поднял на меня глаза, исполненные такой муки, что мне в очередной раз стало стыдно. Что стоит какое-то Пророчество в сравнении с разбитым сердцем!
– Да, Герика?
Рыцарь есть рыцарь. Он был вежлив, хотя готов был послать меня к Проклятому… Нет, к самому себе он меня точно бы не послал, ну, словом, куда угодно, лишь бы подальше от его любимого страдательного куста.
– Эрасти, сколько лет было Анхелю, когда ты увидел его в зеркале?
Непонимающий, исполненный укора взгляд.
– Эрасти, постарайся вспомнить.
– За сорок. Ближе к пятидесяти.
Что ж, значит, с момента ухода Эрасти прошло лет пятнадцать. Что же такого произошло, что император Арции потребовал у клириков напоить первого попавшегося Агва Закта?!
Было холодно и сыро, так холодно и сыро, как бывает только в месяце Волка, но Шарля трясло не поэтому. Здесь, в монастырском саду, куда его провела толстая циалианка с полными сочувствия глазами (неужели знает?!), он должен встретиться с Солой.
С того самого мгновенья, как он узнал, что она вернулась в Фей-Вэйю, Тагэре думал лишь о том, как к ней пробиться, не вызвав ни у кого подозрения. На первый взгляд все было просто. Светские владыки свободно допускались в циалианские обители, а бланкиссима Диана и вовсе сожительствовала сначала с герцогом Фарбье, а потом с каким-то Белым рыцарем, но ему было нужно свидание наедине, а в обителях имеют уши даже стены. Второй бедой герцога был новорожденный сын, выживший, вопреки глубокому убеждению медикуса и потаенному желанию многих обитателей замка. Эстела не желала о нем даже слышать, впрочем, она вообще замкнулась в себе, не подпуская к себе ни родичей, ни старших детей, а о муже и говорить не приходится. Несмотря на свидетельства десятков людей, женщина была убеждена, что он изменял ей с Делией, и повлиять на нее не мог никто.
Старших герцогиня выкормила сама, младший был отдан кормилице, и никакие доводы примчавшегося в Эльту Старого Медведя не помогали. Тесть жалел Эстелу и сочувствовал Шарлю. Сам герцог не сомневался, что старик провел собственное расследование случившегося и с горечью убедился, что всему виной неосторожность его собственной дочери и удар головой, благодаря которому ее дурацкая ревность превратилась в нечто реальное.
Родственники-то поверили, а вот сам Шарль прекрасно знал, что виноват. Душа Тагэре рвалась в Фей-Вэйю, но он не мог оставить гостей, да и спешить было некуда. То, что случилось, уже случилось. Новорожденный сын мог умереть в любое мгновенье, и уж проводить-то его в последний путь отец был обязан. И еще он был горд за старших детей. Жоффруа был еще слишком мал, как и девочки, но Филипп с Эдмоном переживали за маленького калеку, особенно Эдмон. Он родился здоровым и никогда ничем не болел, но несчастье с братом воспринял на удивление остро. Просыпаясь, он первым делом мчался в отведенные кормилице комнаты, отдавал ей причитающиеся ему самому сласти, до которых был большим охотником, приставал к медикусу с расспросами. Филипп был посуше, но и он от брата не шарахался, а вот самому герцогу каждый визит отдавался болью, которую удавалось скрывать лишь с большим трудом, а может, и не удавалось, просто и слуги и воины с уважением относились к чужому горю.
Как бы то ни было, ребенку следовало дать имя, причем до положенного срока. Если нет уверенности, что дитя проживет месяц и один день, следует его наречь сразу же, дабы безымянная душа навеки не затерялась на Серых Равнинах.
Праздник Приятия[73] вышел невеселый. Эстела отказывалась взять ребенка, и только вмешательство Старого Медведя заставило герцогиню соблюсти приличия. Одетый в фамильные цвета герцог был бледен как полотно. Он с непроницаемым лицом принял сына из рук матери и держал его все то время, которое потребовалось старенькому замковому клирику для обязательных молитв. Когда же наступил черед именования и отец Артур спросил герцога об имени, тот четко произнес: Шарль-Руис-Александр. Клирик беспрекословно повторил имена трижды, касаясь смоченным в благовонном масле пальцем лба, сердца и правой руки ребенка, но окружающие воззрились на Шарля Тагэре в несказанном удивлении. Согласно приметам, дать свое имя уроду, который к тому же может умереть, не прожив и месяца, значит чуть ли не добровольно передать себя в лапы смерти, причем лютой. Что до двух других имен, то святого Руиса потихонечку вытесняли из Книги Книг, да и Александр имя хоть и хорошее, но какое-то не арцийское. Однако сказанного не вернешь, и новорожденный отныне и навсегда становился Шарлем-Руисом-Александром.
