«Поздно вы пришли, ваше преподобие, ох как поздно», — ответила она глухим голосом, но, скупая на слова, более подробного объяснения не дала.
«Он ушел? Уехал? Случилось с ним что?» — закидал я ее вопросами.
Она пришла в замешательство: беспокойно затеребила передник, в глазах появился страх.
«Простите, святой отец, я вынуждена молчать».
«Как, ты вздумала молчать, вместо того чтобы кричать на весь мир о том, что в твоем доме совершено злодейство?»— возмущенно взорвался я.
«Я обязана молчать», — заломила она руки.
«Тогда молчи, покуда власти не развяжут тебе язык! Я тебя призову к ответу за исчезновение человека, который жил под твоей крышей».
И я вышел, переполненный несказанным гневом, но женщина догнала меня:
«Я все скажу, ваше преподобие, только никому не выдавайте меня!»
Так я узнал о беде, постигшей моего друга. Ян Калина навестил его и уговорил отправиться в Прешпорок. Кастелян охотно согласился — ведь горячие пьештянские грязи подействовали на него самым волшебным образом! Ноги и руки сделались подвижными, ревматизма как и не было. Походка стала как у юноши, морщины, проложенные старостью и страданиями, разгладились, щеки порозовели. Этот свежий румянец никак не вязался с его белоснежными волосами. Прежний старец стал неузнаваем! Однако вот беда: разговор с Калиной подслушал слуга, которого кастелян нанял, приехав на лечение. И, подслушав, тотчас исчез.
«В тот вечер, — рассказывала женщина, — кастелян собрал вещи, готовясь в дорогу. Выехать собирался утром следующего дня. Но наутро воротился слуга, с ним были Дора и Фицко.
«Молчи, старая, если тебе жизнь дорога», — кричал на меня Фицко.
И я в самом деле молчала — от страха не могла даже пошевелить языком. Они вошли в горницу. На спящего кастеляна набросили простыню, замотали в нее беднягу. Напрасно он дергался и кричал. Они безжалостно связали его, заткнули ему рот и поволокли к телеге.
«А ты, старая, ни словом ни с кем о том, что видела, не то расквашу тебе всю рожу!» — вернувшись, пригрозил мне горбун.
«Бедный кастелян, — расплакалась женщина, — он был такой достойный и милый человек. Кто знает, что с ним стало!»
Только она это все рассказала, как в горницу ворвалась Дора. Злобно накинулась она на хозяйку и начала рвать на ней волосы.
«Я научу тебя держать язык за зубами!»
Видя такое, я подскочил на помощь к несчастной женщине и оттащил от нее разъяренную служанку.
«Ты сама выдала себя, показала, что замешана в исчезновении кастеляна!» — напустился я на нее. — Теперь я знаю, кого должен призвать к ответу!»
«Я ни при чем! — ответила Дора насмешливо. — никакой моей вины нет. Пусть только кто-нибудь осмелится свидетельствовать против меня! — Она бросила на испуганную женщину злобный взгляд. — А хоть бы и свидетельствовал, разве я могу не исполнить приказ госпожи?»
Дора ушла, я следом. Но когда я вышел, ее и след простыл.
«Куда поедем, ваше преподобие?» — спросил батрак, прервав мое долгое раздумье.
«В Прешпорок!» — решил я внезапно.
Все гнало меня в Прешпорок, чтобы добиться там аудиенции у палатина и открыть ему злодеяния Алжбеты Батори.
Что коляска — будь у меня крылья, стремглав полетел бы в надежде принести Чахтицам спасение! Мы тронулись, и тут за углом я заметил Дору. Она ухмылялась — это пробудило во мне опасение, что она будет и дальше шпионить за мной.
Мое волнение улеглось только тогда, когда наша коляска выехала из Пьештян. Тут уж я стал хладнокровно рассуждать и придумывать лучший способ, как попасть к палатину и предъявить ему жалобу города-страдальца. Вспомнил я и о приставленной шпионке. Но напрасно я оглядывался, так же как и мой остроглазый батрак. Никакого преследования мы не заметили.
Вечерело, густела тьма. Бучаны мы давно уже проехали, и батрак сказал, что он уже видит башни трнавских храмов.
Вдруг мы услыхали далекий топот. Сердце сжалось у меня в тревоге, батрак испуганно крикнул:
«Это гонятся за нами!»
Топот лошадиных копыт сзади становился все более зловещим, батрак яростно нахлестывал коней. От трнавской заставы мы были совсем близко, еще немного — и на нас уже никто не посмеет напасть, а если и нападут, подоспеет помощь. Но преследователи летели за нами, будто демоны.
Все произошло в мгновение ока. Хоть мы и были готовы к защите, Фицко напал на батрака так стремительно, что сбил его с козел и откатился с ним к канаве. На меня спрыгнул гайдук, потом еще один и еще. Они крепко связали нас, а когда мы стали звать на помощь, заткнули нам рты. Наши крики остались без ответа. На заставе все спали.
«Киньте их в повозку! — приказал гайдукам Фицко. — Пастора самое лучшее было бы убить на месте, но зачем же так огорчать чахтичан? Мы не хотим, чтобы овечки плакали по своему пастуху?»
Этот дьявол делал вид, что не хочет огорчать моих прихожан. Трус! Его трусость и страх перед гневом прихожан спасли меня. Но с той минуты я точно знал, что мне не позволят долго жить. На дороге убить меня не решились, ибо потом тщетно попытались бы свалить вину на разбойников или на других неповинных. Люди догадались бы, кому нужно, чтобы меня на свете не было.