Дерущиеся не понимали, что происходит, они лишь таращили глаза на горный склон и на Фицко. А тот, скатившись к их ногам и свернувшись, точно раздавленная змея, принялся взвизгивать от боли.
Это Эржика, молниеносно вырвав из-за пояса брата пистолет — парень и слова вымолвить не мог, не то что действовать, — прицелилась в руку Фицко. Но как только грохнул выстрел, нервы отказали. У девушки закружилась голова, она зашаталась и упала бы, не подхвати ее Михал, который уже успел прийти в себя.
Он был потрясен поступком сестры. И со стыдом сознавал, что, не будь ее, Андрей Дрозд лежал бы уже мертвым. Пока он, Михал, придумал бы что-нибудь и совершил положенное, Фицко добился бы своего.
Тем временем внизу первым опомнились Андрей Дрозд и пандурский капитан. Андрей Дрозд догадался, что вероломный горбун выбрался из кровавого месива и пополз наверх, чтобы оттуда спокойно прицелиться и уложить его наповал. Но кто-то, кто стоял на гребне над ним, в последнюю минуту сорвал этот умысел. В мгновенной вспышке выстрела Дрозд успел заметить девичью фигуру и девичье лицо. Оно мелькнуло как во сне и тут же растаяло в густой тьме. Пандурский капитан, все еще не понимая, что случилось, подскочил к Фицко в надежде, что тот объяснит ему загадочное событие, остановившее бой.
Над головами бойцов, которые все еще не могли прийти в себя от неожиданности, снова пронесся спокойный смех Дрозда.
Как только капитан склонился над визжащим Фицко, Андрей подскочил к нему, схватил его одной рукой, а Фицко — другой. Подняв обоих, он сшиб их головами, да так, что кругом загудело.
Каратели усмотрели в этом повод продолжить схватку, но громовой голос Дрозда остановил их:
— Если хоть один пандур или гайдук сдвинется с места, я расколю головы ваших предводителей как орехи! Хочет ли кто из вас взять на свою совесть их смерть?
А пленникам, которые бешено дергались в его руках, он посоветовал:
— А ты, Фицко, и ты, красный капитанишка, велите своим холуям убраться восвояси, а то, ежели они опять затеют что-нибудь против нас, вам — конец.
И, чтобы придать больший вес своим словам, он слегка сжал им горло и врезал каждому по пинку.
— Ну как? Или онемели?
Фицко был вне себя от ярости. Никогда в жизни он не оказывался в таком беспомощном и смешном положении. Висит в руке Андрея Дрозда, точно на виселице, и не может высвободиться. Лучше уж погибнуть, чем пережить такое унижение, а потом предстать пред очи своей госпожи!
Зато капитан наемников, человек иного склада, дрался против разбойников не из ненависти, а по долгу службы. Сейчас он боялся только за свою жизнь. Когда Андрей Дрозд сильнее сжимал пальцы на его горле, он ловил ртом воздух, словно утопающий. И был готов сдаться.
— Вы что, язык проглотили? — Дрозд затряс своих пленников и снова пнул их. — Считаю до трех! Будете молчать — считайте себя покойниками! — И голосом, резким точно бритва, стал считать — Раз!.. Два!..
Пандурский капитан дернулся. Андрей Дрозд поставил его на землю и чуть ослабил тиски пальцев.
— Пандуры! — прохрипел капитан сиплым голосом. — Бой окончен, возвращайтесь в Чахтицы!
Фицко бешено завертелся и, прежде чем Дрозд успел помешать ему, пнул ногой капитана.
— Трус! — взревел он.
Но поскольку Дрозд сдавил ему горло, вместо злобных выкриков послышались одни хрипы.
— Сейчас ты такой же красный, как форма твоих мерзавцев, — проговорил Дрозд зловещим голосом. — Минуту спустя станешь синим, как твой ментик, и черти тут же примут твою черную душу в аду. Даю тебе еще минуту на размышление! — Он чуть расслабил пальцы. — Не одумаешься — тебе конец!
Фицко решил было, что настал его последний час. Теперь, когда Дрозд дал ему возможность спастись, страх смерти, которой он уже глядел в лицо, оказался сильнее всего. Жить, пусть ценою позора! По крайней мере, у него останется возможность отомстить, да такой местью, о которой еще никогда никто и не слыхивал. Жить, жить во что бы то ни стало! Да и позор, успокаивал он себя, в конце концов, не столь уж и велик. Что он тут может сделать со своими гайдуками, когда капитан так трусливо отступил? Уж ему-то сторицей достанется, на нем и отольются злоба и гнев госпожи.
— Один!.. Два!.. — считал Дрозд в гробовой тишине.
— Хватит! — просипел Фицко. — Сдаюсь!
— А тебе и сдаваться нечего, — засмеялся Дрозд, — ты у меня так крепко зажат, что за тебя и твою жизнь никто и ломаного гроша не даст. Ты гайдукам прикажи — пусть убираются.
Фицко тут же распорядился.
— Пандуры, гайдуки, — крикнул Андрей Дрозд. — Придется вам возвращаться в Чахтицы без предводителей. Их мы отпустим только утром. А то знаю их: только получат свободу, так опять погонят вас в бой. А нам уже недосуг с вами возиться. Впереди — дальняя дорога. Да и вас немного жаль. Личики у вас разрисованные, губы опухли и посинели!
Наемники и гайдуки стали собираться в обратный путь. Ловили разбежавшихся коней, поднимали с земли раненых товарищей и взваливали их на крупы лошадей, а тех, кто не мог сидеть в седле, сносили в одно место, уверяя, что скоро вернутся за ними.
