Но эти глаза — единственное, что вы увидите, когда лесные убийцы незаметно окружат вас, привлеченные запахом вашей плоти, если вы поздней ночью неосмотрительно пойдете через лес. Они будут как тени, как привидения — серые братья сообщества ночных кошмаров; чу! — слышите этот протяжный, колеблющийся вой… воплотившуюся в звуке арию страха.
Песнь волка — звук вашей раздираемой плоти — сама по себе убийство.
Зима, стужа. В такую пору здесь, в этом краю гор и лесов, волку нечем прокормиться. Козы и овцы заперты в хлевах, олени ушли на зеленые пастбища южных склонов — волки становятся тощими и голодными. Бока у них такие ввалившиеся, что сквозь шкуру можно пересчитать волчьи ребра, если, конечно, перед тем как наброситься на вас, они дадут время себя рассмотреть. С их челюстей стекает голодная слюна; язык свисает набок; влажный иней на седых мордах; из всех опасностей, которыми кишит ночной лес — призраков, леших, людоедов, поджаривающих малых деток на железной решетке, ведьм, откармливающих своих пленников в клетках для каннибальского пиршества, — волк страшнее всех, потому что он не слушает разумных доводов.
В лесу, вдали от людей, вы всегда подвергаетесь опасности. Шагните сквозь врата гигантских сосен, под сень сплетающихся над вами раскидистых ветвей, заманивающих незадачливых путников в свои сети, будто сами растения состоят в заговоре с живущими здесь волками, словно злые деревья помогают охотиться своим друзьям, — перешагните лесной порог с величайшим трепетом и необычайными предосторожностями, ибо стоит вам на миг сойти с тропинки, и волки вас сожрут. Серые, как голод, безжалостные, как чума.
Хмурые дети из разрозненных деревень всегда берут с собой ножи, когда отправляются пасти козьи стада, которые дают резко пахнущее молоко и вонючий, червивый сыр. Ножи эти длиной в половину их роста, лезвия затачиваются ежедневно.
Но волки могут прийти прямо к вам в дом. Как бы мы ни старались, иногда нам не удается их отпугнуть. Зимой не проходит ни одной ночи, чтобы деревенский житель не боялся появления у дверей своего дома исхудалой, серой, голодной морды волка, рыщущего в поисках добычи, а как-то раз одна женщина была укушена волком в собственной кухне, когда процеживала макароны.
Страшитесь и избегайте волков; ибо, что самое худшее, волк может оказаться не просто волком.
Неподалеку отсюда жил когда-то охотник, который однажды поймал волка в западню. Этот волк убил множество овец и коз; съел безумного старика, который жил один в хижине на склоне горы и целыми днями распевал хвалы Иисусу; набросился на девушку, которая пасла овец, но она подняла такой шум, что прибежали мужчины с ружьями, так что он в страхе удрал, а они пытались его нагнать в лесу, но он оказался хитер и легко от них ускользнул. И тогда этот охотник выкопал яму и положил туда в качестве приманки живую утку; затем прикрыл яму соломой, жирно смазанной волчьим пометом. Кря-кря, закрякала утка, и из леса крадучись показался волк: огромный, тяжелый — весом со взрослого человека, так что солома провалилась под ним и он угодил в яму. Охотник набросился на него, перерезал ему глотку и отрезал лапы в качестве трофея.
И вдруг уже не волк лежал перед охотником, а кровавый человечий обрубок — без головы, без ног, умирающий, мертвый.
Однажды какая-то ведьма из долины превратила в волков целую свадьбу — жениха, невесту, всех их гостей, — потому что жених предпочел ей другую девушку. По ночам она из вредности созывала их, и они сидели вокруг ее дома и выли под ее окном, оплакивая свой незавидный удел.
Не так давно одна молодая женщина в нашей деревне вышла замуж за человека, который пропал в первую же брачную ночь. Кровать была застелена новыми простынями, и невеста уже возлегла; жених сказал, что ему надо выйти облегчиться, мол, при ней он стесняется, и тогда она осталась ждать его, натянув одеяло до самого подбородка. Она ждала и ждала — куда он мог запропаститься? И вдруг, услышав принесенный ветром вой, выскочила из кровати и завизжала.
В этом протяжном, незатихающем вое, разносящемся страшным эхом, слышна какая-то внутренняя печаль, словно звери желают стать чуть менее зверьми — знать бы только, как это сделать, и непрестанно оплакивают свою несчастную долю. В волчьих песнях сквозит огромная грусть, бесконечная, как лесные просторы, бескрайняя, как долгие зимние ночи, и все же эта призрачная грусть, этот плач по собственному неутолимому аппетиту никогда не тронут сердце, ибо в них нет ни малейшего намека на возможность искупления; волк не может обрести благодать через свое отчаяние, но лишь через какое-либо внешнее посредство, так что порой зверь словно сам просит прикончить его ударом смертоносного ножа.
