– Верно. Хотя мы этого не знали, люди шли по цепи событий, которая вела к их конечному вымиранию. Человечество начинало терять свою дорогу, его порыв к развитию перешел в порыв к самоуничтожению. Ничего такого зрелищного, как ядерная война, – просто медленное гниение изнутри. Рак целого вида. Мы потеряли веру в себя, люди не верили даже, что есть смысл существования. “Зачем это все?” – спрашивали они друг друга.
– И никто не мог дать устраивающего всех ответа.
– И хотя мы неосознанно понимали, что есть существо, которое может нам помочь, мы его не находили. Фактически мы все больше и больше расходились с нашим вторым старым и мудрым разумом.
– Значит, в этом апреле, в отчаянной попытке спасти наш вид от вымирания, мать-природа вышибла с водительского места новый разум и снова поставила у руля старый животный разум.
– В общем и целом так. Взрослые охвачены теперь тем, что кажется безумием, но на следующем этапе мы увидим, как они установят себя как новый господствующий вид на земле.
– Тогда мы зря теряем время. Взрослые в любом случае победят.
– Может быть. Но я не хочу умирать, а ты? Мать-природа и раньше, бывало, ошибалась. Новый вид может оказаться эволюционным тупиком – обреченным на вымирание.
– Но выжить мы можем, только если научимся сотрудничать со вторым разумом у себя в голове? С бессознательным?
– Да. И это так же просто, как то, что мы либо выживем, либо умрем. – Она улыбнулась, почесав шею. – С тобой это уже начало происходить. Ты прислушиваешься к интуиции. Ты готов следовать наитию, даже когда не знаешь, куда оно тебя ведет. Ты мне говорил, как нашел генератор, а после резни нашел ребенка.
– Еще одна парочка недосказанных моментов. Я понимаю теперь, почему ты создала эту религиозную общину. Вера их объединит, даст ощущение безопасности. Потом, когда они подрастут, им откроется великая тайна. Так?
– Да.
– А почему не оставить все, как есть? Проще будет, если они вырастут богобоязненным народом.
– Потому что это перестанет работать. Даже эти дети достаточно знают биологию и астрономию, чтобы к четырнадцати догадаться, что им скармливали ложь во спасение. В конце концов, младенца легко убедить поверить в фею-крестную и в Санта-Клауса, но сколько ты знаешь подростков, которые верят, что Санта спускается к ним по трубе в сочельник? – Она перевела дыхание. – Я делаю то, что должны были делать взрослые последние тридцать лет. Они должны были стиснуть зубы и создать такую веру, чтобы поверили даже закоренелые ученые и отпетые хулиганы.
– Но я все равно не понимаю, зачем ты поила меня зельем и... ну, залезала ко мне в постель?
– Адам хранит целомудрие. А каждой новой религии нужен свой мессия. – Она показала на свой живот. – Уже поздно, – сказала она. – Я иду спать. Но я тебя прошу сделать мне еще одно одолжение. – И она улыбнулась, пристально глядя на меня темными глазами. – Люби меня в эту последнюю ночь.
Четыре часа утра. Я стоял на балконе квартиры Бернадетты и смотрел на озеро. Ночь была ясной. Полная луна лила на воду свет, белый, как призрак.
Было холодно, но мне был нужен свежий воздух.
Бернадетта спала в кровати, улыбаясь. Я знал, что она видит сны. С ней говорил второй разум, этот старый бессознательный. Что-то хорошее, что ей приятно было слышать.
Позади меня раздался звук. Знакомый, но уже много лет не слышанный. Кто-то настраивал гитару, так тихо, что не побеспокоил бы и спящего ребенка.
– Дяди Джек!
Я повернулся и увидел его, стоящего на перилах между платформой и водой с электрогитарой на коленях, – и я знал, что я сплю рядом с Бернадеттой и тоже вижу сон.
– Привет, Ник-Ник! – Он снова говорил с нарочитым акцентом высшего общества. – Скажи мне, старина, я жив?
Джек Атен давно был мертв.
Он понимающе улыбнулся и склонил голову набок, ожидая ответа.
Я кивнул, на моих губах стала возникать улыбка. Приятно было его видеть.
– Ты жив, Джек. Жив.
– Я слышал твой разговор с Бернадеттой. Если этот второй разум, бессознательный кусочек, вкладывается нам в мозги в животе матери и остается неприкосновенным, значит, мой бессознательный разум такой же, как и у тебя, то есть часть меня – это точно часть тебя.
– А значит, часть тебя будет жить вечно.
– Можешь себе представить? Вот я умирал от рака, несчастный, как смертный грех, а часть меня при этом бессмертна. – Он улыбнулся. – Ты вырос очень на меня похожим. Малость бунтовщик, парень? – Он улыбнулся. – Вкус к пиву и дамам... – Он стал серьезен. – Но ты вырос гораздо больше, чем мог бы я или твой отец, кстати говоря. Ты знаешь, что ты теперь должен делать?
Я кивнул:
– Вернуться в Эскдейл. Взять власть. Джек тихо заиграл на гитаре, и электрические нотки залетали вокруг светлячками.
– Еще одно. Ник. Слушай Бернадетту, внимательно слушай – в глубине души ты знаешь, что она права.
Он ударил по струне.
