Я рассказал все. Особенно ее заинтересовало систематическое уничтожение Полольщиков в Лейберне. Как взрослые аккуратно пересчитали всех членов общины — и сопоставили со счетом всех убитых.
Через два часа, когда я уже охрип, рассказывая, Бернадетта отключила магнитофон:
— Ладно, мне пора. Перед ленчем у нас гимны.
— Но ты же собиралась рассказать, что случилось со взрослыми. Почему они сошли с ума? Почему убивают своих детей?
— Все в свое время. Устраивайся, будь как дома. В холодильнике есть еда, которую можно разогреть в микроволновке, кухня вон за той желтой дверью. А на диске полно фильмов, если хочешь смотреть телевизор. А сейчас — я знаю, что у тебя полно вопросов, но ответы получишь позже.
Ответы, которые мне предстояло получить — не только о том, что случилось со взрослыми, но ответы на вопросы, которые люди уже задавали десять тысяч лет, — чуть не разнесли мой мозг в клочья.
Три часа я проторчал у Бернадетты. На ленч разогрел себе в микроволновке лазанью, заглотал пару банок пива и посмотрел по телевизору «Жизнь прекрасна» с диска.
Странно это было. В своем роде так же странно, как видеть массовую миграцию Креозотов, или залитые водой города, которые я проезжал, или массовое распятие на шоссе. Я тут сидел в уютном гнездышке с бутылкой пива в руке и смотрел, что вытворяет Джимми Стюарт в маленьких американских городах.
Как будто я был в чьем-то доме, и все в порядке, и взрослые не превратились в озверевших обезьян, убивающих своих детей.
Через некоторое время чувство реальности стало выскальзывать у меня из пальцев, и я открыл окно и поглядел через озеро на заснеженные горы.
Нет, вот он я, сижу в этом убежище, которое его обитатели называют Ковчегом. Куча стальных барж, плавающих посреди сорока квадратных миль холодной воды. Эскдейл где-то за шестьдесят миль. Что думает Сара обо мне? И думает ли вообще? И жива она или нет?
Я глубоко вдохнул холод ледяного воздуха. Мир снова резко собрался в фокус.
— Надеюсь, ты не собираешься пускаться вплавь. — Бернадетта закрыла за собой дверь. — Погибнешь от холода и близко не доплыв до берега.
Я улыбнулся:
— Ну нет, раньше, чем я что-нибудь буду делать, я хочу услышать, что случилось в ту апрельскую субботу.
— Возьми себе стул, и начнем.
Перед тем как сесть, она включила рацию. Из динамика затрещал низкий говор на иностранном языке.
— Вот все это… — Я оглядел комнату. — Адам об этом что-нибудь знает?
— Ты имеешь в виду, знает ли он о заговоре?
— Заговоре?
— Да, он в нем участвует. И ты тоже. Да сядь ты, Ник! Я тебе расскажу кое-какие вещи, и тебе станет яснее дня, почему я сделала то, что сделала.
— Как, например, подбор возрастов в твоей общине? Я в том смысле, что, кроме тебя, Адама, Тимоти и этих двух китаянок, все остальные моложе одиннадцати.
— Тут есть причина, — кивнула она. — Создавая общину, я намеренно выбирала маленьких детей, чей ум я могу формировать. Ясно, что Тимоти — особый случай. Китаянки-близнецы из христианской миссии, и они ревностно религиозны.
— Как Адам?
— Да, он тоже был религиозен. Он собирался стать монахом.
— Ты говоришь — был?
— После коллапса в апреле он сошел с рельсов. Он проводил целые часы либо проклиная Бога, либо обходя все окрестные церкви и предавая их огню. В то время наша группа жила в гостинице. Дошло до того, что пришлось запереть его в комнате. Он даже пытался себя убить.
— Кто-то сотворил с ним чудо. Посмотреть на его энергию и стойкость, так решишь, что у него миссия от Бога.
— В каком-то смысле это так и есть.
— Заблудшая овца вернулась в стадо?
— Нет, не в этом смысле. Но вера у него есть.
— Ты нарочно говоришь таинственно или я тупее свиной задницы?
Бернадетта рассмеялась:
— Прости, я уже долго держу тебя в темноте. А теперь… Ты в Бога веришь?
— Нет.
Я ожидал, что она начнет продавать мне какую-нибудь религию, как Свидетель Иеговы — «от двери к двери», но вместо этого она испустила вздох облегчения.
— И хорошо. Будь ты религиозным, мне пришлось бы дать тебе отредактированную версию событий, чтобы не задеть твои чувства. Для религиозных людей то, что я собираюсь рассказать, слишком всему противоречит и слишком… тревожит.
Я наклонился вперед:
— Говорите, говорите. Вы меня заинтересовали.
— Тогда слушайте, мистер Атен. Правду, всю правду и ничего, кроме правды. Мой следующий к вам вопрос: верите ли вы, что существует сила, невидимая и нам неподвластная, но такая, которая в состоянии воздействовать и даже определять нашу жизнь?
— Нет. Ни в какой степени.
— Влюблялся когда-нибудь?
— Да, но…
То, что должно было последовать после «но», так и не было сказано. Я вспомнил, как вдруг начинал пылать к той или иной девушке и придумывал себе поводы, чтобы пройти мимо ее дома десять раз за день в надежде случайно с ней встретиться или хоть увидеть ее. Я этого делать не хотел. Меня вело это проклятое чувство, которое называется влечением.
Бернадетта улыбнулась, зная, что поймала меня на этом.
