— Ты всегда был мастером в искусстве лести, Харри. На самом деле одно время я был довольно успешным гребцом. Но как насчёт тебя? Ради бога, тебе нужно побольше есть, иначе ты совсем исчезнешь.
Харри промолчал.
— А, понятно, — сказал Эуне. — Тебе интересно, кто из нас исчезнет первым? Это буду я, Харри. Вот от чего я умру.
Харри кивнул.
— Что говорят врачи…?
— О том, сколько мне осталось? Ничего. Потому что я не спрашиваю. Ценность умения смотреть правде в глаза — и особенно правде о своей смертности, — по моему опыту, сильно преувеличена. А мой опыт, сам знаешь, большой и обширный. В конце концов, единственное, чего люди хотят, это чувствовать себя комфортно, и как можно дольше, до самого конца. Желательно — внезапного конца. Конечно, отчасти огорчает, когда я осознаю, что в этом отношении я ничем не отличаюсь от других, что я не способен умереть с мужеством и достоинством, которыми хотел бы обладать. Но полагаю, что у меня нет достаточно веской причины умирать с особой бравадой. Мои жена и дочь плачут, их не утешит, если они увидят, что я боюсь смерти больше необходимого, поэтому я избегаю мрачной реальности и уклоняюсь от правды.
— Мм.
— Ну, хорошо, я не могу не «читать» врачей по тому, что они говорят, и по выражению их лиц. И, судя по всему, у меня осталось не так уж много времени. Но... — Эуне развёл руками, улыбаясь печальными глазами. — Всегда есть надежда, что я ошибаюсь. В конце концов, я всю свою профессиональную жизнь чаще ошибался, чем был прав.
Харри улыбнулся.
— Может быть.
— Может быть. Но ты понимаешь, куда дует ветер, когда тебе без каких-либо сопутствующих предупреждений о передозировке дают дозу морфия, который ты вводишь себе самостоятельно.
— Мм... Получается, речь идёт о боли?
— Боль — интересный собеседник. Но хватит обо мне. Расскажи мне о Лос-Анджелесе.
Харри встряхнул головой и подумал, что это, должно быть, из-за смены часовых поясов, потому что его тело вдруг начало сотрясаться от смеха.
— Прекрати, — сказал Эуне. — Смерть — это не повод для смеха. Давай, расскажи мне.
— Мм. Как насчёт врачебной тайны?
— Харри, каждый секрет, прозвучавший здесь, будет унесён в могилу, часики тикают, так что в последний раз прошу, расскажи мне!
Харри рассказал. Не всё. Не о том, что
— А что насчёт Ракель? — спросила Эуне слабым голосом. — Ты часто думаешь о ней?
— Постоянно.
— Прошлое никогда не умирает. Оно даже толком не проходит.
— Это цитата Пола Маккартни?
— Почти, — улыбнулся Эуне. — Ты думаешь о ней в хорошем смысле или сама мысль о ней причиняет боль?
— Полагаю, больно в хорошем смысле этого слова. Или наоборот. Примерно как… выпивка. Хуже всего в те дни, когда ночью она снится, и на мгновение мне кажется, что она всё ещё жива, а то, что произошло, — это сон. А потом мне приходится, чёрт побери, проходить через всё заново.
— Помнишь, когда ты пришёл ко мне поговорить о пьянстве, я спросил, мечтал ли ты, когда был трезв, чтобы спиртного вообще не существовало на свете. И ты сказал, что хотел бы, чтобы спиртное существовало. Что, даже если ты не хочешь выпить, ты хотел бы, чтобы был выбор. Был бы вариант, в котором есть возможность выпить. Что без этого всё было бы серым и бессмысленным, как борьба без противника. Так...?
— Да, — сказал Харри. — Именно так и обстоит дело с Ракель. Я бы предпочёл получить эту рану, чем не иметь её в своей жизни.
Они сидели в молчании. Харри опустил взгляд на свои руки. Оглядел комнату. Услышал звуки негромкого телефонного разговора, доносящегося с другой кровати. Столе перевернулся на бок.
— Я немного устал, Харри. Бывают дни и получше, но этот день не из их числа. Спасибо, что пришёл.
— Насколько лучше?
— Что ты имеешь в виду?
— Такие дни достаточно хороши, чтобы ты мог работать? Я имею в виду находясь здесь.
Эуне удивлённо посмотрел на него.
Харри придвинул свой стул поближе к кровати.
