— Есть много вещей, которые можно классифицировать как самооборону, Харри. Убийства чести[41] — это самооборона. Преступления в состоянии аффекта — это самооборона. Люди убивают, чтобы защитить своё самоуважение и достоинство. Разве у тебя не было расследований, когда люди убивали, чтобы спастись от унижения?
Харри кивнул. Посмотрел на неё. Поняла ли она? Поняла ли, что Бьёрн отнял не только свою собственную жизнь? Нет, её взгляд был обращён внутрь себя, речь шла о её собственном опыте. Харри собирался что-то сказать, когда она резко выбросила руку. Он не пошевелился. Она стояла неподвижно, и торжествующая улыбка расплылась по её лицу. Её рука, сжатая в кулак, почти коснулась кожи на его горле.
— В этот раз я могла убить тебя, — сказала она.
— Да.
— У тебя не было времени среагировать?
— Не было.
— Или ты полагал, что я не раздавлю тебе гортань?
Он слегка улыбнулся и ничего не ответил.
— Или… — она нахмурилась, — тебе наплевать?
Улыбка Харри стала шире. Он нащупал бутылку за своей спиной и наполнил её бокал. Посмотрел на бутылку, представил, как подносит её ко рту, запрокидывает голову и слышит низкий булькающий звук, когда алкоголь наполняет его, затем опускает бутылку, теперь уже пустую, вытирает рот тыльной стороной ладони, а Александра смотрит на него широко раскрытыми глазами. Вместо этого он поставил почти полную бутылку обратно в ведёрко для шампанского и откашлялся.
— Пойдём в сауну?
Вместо классических пяти актов постановка шекспировской пьесы «Ромео и Джульетта» в Национальном театре Норвегии состояла из двух актов длиной около часа с пятнадцатиминутным антрактом между ними.
Во время антракта в зале зажёгся свет, и зрители хлынули наружу, заполнив фойе и буфет, где можно было заказать лёгкие закуски и напитки. Хелена присоединилась к очереди в баре, краем уха прислушиваясь к разговорам вокруг неё. Как ни странно, никто не говорил о пьесе, будто это было слишком пафосно или вульгарно. Она что-то почувствовала, аромат, который навёл её на мысль о Маркусе, и обернулась. Позади неё стоял мужчина, и он едва успел улыбнуться ей, прежде чем она снова быстро повернулась вперёд. Его улыбка была… Да, что это было? В любом случае, её сердце забилось быстрее. Ей вдруг стало смешно. Должно быть, это всё из-за пьесы, которая подталкивала её к психологической иллюзии, что она, встретив незнакомого мужчину, нашла своего Ромео. Потому что мужчина, стоявший позади неё, ни в коем случае не был привлекательным. Возможно, он и не был уродлив — по крайней мере, его улыбка показала, что у него красивые зубы, — но был совсем неинтересен. Тем не менее её сердце продолжало биться, и она почувствовала желание — желание, которого не испытывала уже много лет, — снова обернуться. Посмотреть на него. Понять, что именно заставило её захотеть обернуться.
Она сумела сдержаться, заказала белое вино и отнесла свой пластиковый стаканчик к одному из маленьких круглых столиков, расположенных вдоль стен буфета. Она наблюдала за этим мужчиной, который теперь пытался расплатиться наличными за бутылку воды, в то время как женщина за прилавком указывала на табличку с надписью «Только безналичный расчёт». К своему удивлению, она поймала себя на том, что испытывает желание подняться и заплатить за него. Но он отказался от своей попытки купить что-нибудь и повернулся к Хелене. Их глаза встретились, и он снова улыбнулся. Затем он направился к её столику. Её сердце бешено колотилось. Что же это? Это был не первый раз, когда мужчина действует так прямолинейно, пытаясь познакомиться с ней.
— Можно присесть? — спросил он, кладя руку на пустой стул.
Она одарила его быстрой и, как она полагала, пренебрежительной улыбкой, и, в то время, как её мозг приказывал сказать «Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал», она ответила:
— Да ради бога. Конечно.
— Спасибо, — он сел и перегнулся через стол, как будто они были в середине долгого разговора. — Я не хотел бы убивать интригу, — сказал он почти шёпотом. — Но она выпила яд и скоро умрёт.
Его лицо было так близко, что она чувствовала запах его одеколона. Нет, он сильно отличался от того, который использовал Маркус, был более грубым.
— Насколько мне известно, она пьёт яд в последнем акте, — сказала Хелена.
— Все так думают, но она уже отравлена. Поверь мне, — он улыбнулся. Белые зубы. Как у хищника. У неё возникло искушение предложить себя, почувствовать, как они прокусывают её кожу, когда она вонзает ногти ему в спину. Господи, что это было? Часть её хотела убежать, другая часть — броситься ему на шею. Она поменяла положение ног, отмечая — как это возможно? — что взмокла.
— Положим, я не знакома с этой пьесой, — сказала она. — Тогда почему ты хочешь испортить мне восприятие концовки?
— Потому что я хочу, чтобы ты была готова. Смерть — неприятная штука.
— Да, это так, — сказала она, не сводя с него глаз. — Но разве сумма всех неприятностей не становится ещё больше, когда тебе вдобавок приходится готовиться к смерти?
