Том жил с ними, он прожил с ними всю жизнь – ждал, когда же они умрут и оставят ему дом, уже записанный на его имя. Он готовил еду для родителей, обналичивал их чеки по социальной страховке и читал кошмарные книжки с картинками о нацистской Германии. Все полки в его спальне были уставлены этой макулатурой. Но тут уж ничего нельзя было поделать. Морган Хопкинс напрямую высказал Ллойду свою волю: они с женой хотят дожить до конца своих дней в старом доме на Гриффит-парк-бульвар. Ллойд много раз заверял отца: «Дом навсегда останется за тобой, папа. Пусть Том платит налоги, можешь об этом даже не беспокоиться. Он жалкое подобие человека, но зарабатывает деньги и хорошо приглядывает за тобой и мамой. Оставь дом ему – мне все равно. Просто будь счастлив и ни о чем не тревожься».
Между Ллойдом и его братом, в то время триднатишестилетним «предпринимателем», занимавшимся сомнительной, на грани закона, торговлей по телефону, существовало негласное соглашение. Том остается жить в доме, он будет кормить родителей и заботиться о них, а Ллойд сделает вид, будто ничего не знает о складе автоматического оружия, закопанного на заднем дворе у Хопкинсов. Ллойд смеялся над неравноценностью договора: донельзя малодушному Тому не хватило бы духу воспользоваться этим оружием, да и само оружие за несколько месяцев все равно заржавеет и станет ломом.
Но однажды, в апреле 1971 года, Ллойд получил по телефону информацию, что в его великой мечте пробита огромная дыра. Ему позвонил старый приятель по полицейской академии, работавший патрульным в районе Рэмпарт. Он проехал мимо участка Хопкинсов и заметил на лужайке перед домом табличку «Продается». Табличка его озадачила: он не раз слышал от Ллойда, что его родители скорее умрут, чем покинут родной дом. Поэтому позвонил ему в голливудский участок и высказал свое недоумение. Ллойд выслушал его в молчаливом бешенстве. Раздевалка полицейского участка поплыла перед глазами, как в каком-то сюрреалистическом кино. Не снимая униформы, он сел в свою машину и поехал на работу к Тому в Глендейл.
«Контора» Тома представляла собой отремонтированный подвал с четырьмя десятками небольших канцелярских столов, стоящих впритирку друг к другу вдоль стен; и Ллойд вошел в нее, не обращая внимания на продавцов, объяснявших по телефону преимущества алюминиевой обшивки и изучения Библии на дому.
Стол самого Тома помещался в стороне от других, в передней части подвала. На столе стоял большой металлический кофейник, напиток в котором был крепко заправлен бензедрином.[16]
Ллойд с размаху опустил на этот кофейник свою утяжеленную свинцом дубинку. Тот пошел трещинами, гейзерами брызнули во все стороны струи горячей коричневой жидкости. В эту самую минуту Том вышел из туалета, увидел бешенство в глазах брата, дубинку, кофейник и попятился к стене. Ллойд пошел на него, описывая идеально ровные круги дубинкой и метя прямо ему в голову. Его остановил ужас в светло-серых глазах, так похожих на его собственные. Он опустил дубинку и прошел к первому ряду столов. Один из продавцов в страхе шарахнулся от него и бросился спасаться в задней части помещения.
Ллойд начал выдергивать телефонные штекеры из гнезд и швырять аппараты через весь подвал. Один ряд, второй, третий… Когда все продавцы покинули помещение, а пол усеяли разбитые телефонные аппараты, осколки стекла и бланки заказов, Ллойд подошел к своему дрожащему старшему брату и сказал:
– Ты снимешь дом с продажи сегодня же и никогда не бросишь маму и папу одних.
Том молча кивнул и грохнулся в обморок прямо в лужу напичканного наркотиком кофе.
Ллойд пристально вгляделся в темные холмы. Это было больше десяти лет назад. Его отец и мать по-прежнему живут в доме, замкнувшись каждый в своем одиночестве. И Том ухаживает за ними. Единственное решение, которым Ллойд не был доволен, но ничего не мог с этим поделать. Он вспомнил свой последний разговор с Томом, когда, навещая родителей, нашел его на заднем дворе: тот закапывал в землю ружья под покровом ночи.
– Поговори со мной, – сказал Ллойд.
– О чем, Ллойди?
– Скажи что-нибудь толком. Выругай. Задай мне вопрос. Я тебе ничего не сделаю.
Том попятился.
– Ты меня убьешь, когда папы и мамы не будет?
Ллойд стоял как громом пораженный.
– С какой это радости мне тебя убивать?
Том отступил еще на пару шагов.
– Из-за того, что случилось на Рождество, когда тебе было восемь.
Ллойд почувствовал, как в него вцепляются чудовища из прошлого, мертвые уже тридцать с лишним лет. Он был сильным человеком, но сейчас его взгляд невольно метнулся к сараю, где отец держал радиоприемники и телевизоры. Ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы вернуться в настоящее: так велика была сила ужасного воспоминания.
– Ты ненормальный, Том. Всегда был ненормальным. Я тебя терпеть не могу, но никогда ни за что не стал бы убивать.