Кэтлин закрыла глаза и вслепую расстреляла всю обойму из окошка машины. Покоритель Юкона взорвался с последними тремя выстрелами, и Кэтлин вместе с запахом бездымного пороха вдохнула чистый белый свет. Ллойд рванул с места, срывая протектор на протяжении двух кварталов. Он вел машину, держа одну руку на руле, а другую положив на едва прикрытые красной «шотландкой» колени Кэтлин.
Когда они подъехали к ее книжному магазину, он сказал:
– Добро пожаловать в самое сердце моего ирландского протестантского характера.
Кэтлин отерла слезы смеха.
– Но я ирландская католичка!
– Не имеет значения. У тебя есть сердце, ты умеешь любить. Только это важно.
– Ты останешься?
– Нет. Мне нужно побыть одному и подумать. Решить, что дальше делать.
– Но ты еще придешь? Скоро?
– Да. Через пару дней.
– Мы будем заниматься любовью?
– Да.
Кэтлин закрыла глаза, и Ллойд, наклонившись, поцеловал ее сперва легко и нежно, потом глубоко и страстно. Ее слезы попали им на губы. Она высвободилась из объятий и выскочила из машины.
Вернувшись домой, Ллойд попытался сосредоточиться. И не смог. Стратегии, теории и планы на непредвиденный случай не срастались у него в голове. В какой-то момент его даже охватила паника. А потом осенила классическая простота решения. Вся его жизнь явилась прелюдией к этой захватывающей паузе перед полетом. Возврата не было. Божественный слепой инстинкт приведет его к убийце. Кролик прыгнул в нору и никогда не вернется на свет божий.
Его суженую звали Пегги Мортон. Она была избрана не только благодаря своей личности, но еще и потому, что обручение с ней оказалось делом чрезвычайно сложным. После Джулии Нимейер с ее рукописью он ощущал полный упадок. Его сильное, подтянутое тело не изменилось, но он чувствовал себя разболтанным и слабым. Его глаза, обычно голубые и ясные, начинали бегать и туманились страхом, когда он смотрел в зеркало. Борясь со слабостью, поэт вернулся к упражнениям, которыми занимался еще до Джейн Вильгельм. Он часами практиковался в дзюдо и каратэ, стрелял из пистолетов в тире Американской стрелковой ассоциации, отжимался, подтягивался на турнике, приседал, пока все мысли не испарились из головы, а тело не превратилось в одну сплошную боль. Упражнения лишь отчасти смягчили его страхи: его по-прежнему мучили кошмары. Казалось, симпатичные молодые люди на улицах делают ему непристойные авансы. Облака в небе принимали причудливые формы, складывались в буквы его имени, и их мог прочитать весь Лос-Анджелес.
Потом украли его магнитофон, и он обрел безликого врага: сержанта Ллойда, удильщика из убойного отдела. За одиннадцать часов, прошедшие с тех пор, как он впервые услышал голос на пленке, поэт кончил четыре раза. Все более яркие фантазии на темы «Города мальчиков» доводили его чуть ли не до столбняка, но почти в то же мгновение он готов был взрываться снова и снова, хотя и опасался последствий. Он любовался сувенирами у себя на стенах, но это не помогало. Его волновал только голос на пленке. Потом он подумал о Пегги Мортон. Она жила всего в нескольких кварталах от улицы, кишевшей молодыми людьми напрокат, молодыми людьми под стать вызывающему стыд голосу на пленке, молодыми людьми, ведущими такую же омерзительную жизнь, как офицер Свинья и его прихвостень. Он поехал в Западный Голливуд. Настало время обручиться.
Пегги Мортон жила в доме с электронной охраной на Флорес-авеню, в двух кварталах к югу от Сансет-стрип. Однажды ночью он проследил за ней от открытого круглосуточно супермаркета на углу Санта-Моники и Свитцер. Держась под деревьями, укрывающими тротуар своей тенью, он слушал, как она на ходу склоняет французские глаголы. В ней чувствовались простота и здравомыслие. После травмирующего опыта с Джулией он ухватился за эту простоту, ставшую основой его страсти.
Ему потребовалась всего неделя, чтобы установить, что эта хорошенькая рыжеволосая женщина подчинила всю свою жизнь железному распорядку. Она работала кассиршей в «Тауэр рекордс», уходила с работы ровно в полночь, и ее любовник Фил, ночной менеджер магазина, провожал ее до супермаркета, где она покупала продукты, а потом шел с ней до самого дома. Фил оставался на ночь только по вторникам и пятницам.
Он слышал, как Пегги не раз повторяла Филу:
– Мы же договорились, милый. Мне надо учить французский. Ты обещал на меня не давить.
Добродушный, слегка придурковатый Фил сначала протестовал, потом обнимал Пегги вместе с пакетом продуктов, надолго прижимая ее к себе, и уходил, покачивая головой. После этого Пегги тоже качала головой, словно говоря: «Ох уж эти мужчины!» – вынимала из сумки связку ключей и отпирала первую из многочисленных дверей, отделявших ее от квартиры на четвертом этаже.