— С тобой все в порядке? Похоже, тебе не мешает выпить крепкого кофе.
Это значит кофе с коньяком. Именно для таких случаев она — вопреки правилам — держит под столом бутылку коньяка. Гаррет с тоской вспомнил, как обычно Лин встречала его и Гарри чаем с ромом. Как это иногда помогало! Теперь он лишь сухо улыбнулся.
— Спасибо, не надо. Все в порядке.
— Как девушки?
Девушки. Он вздохнул и стащил плащ.
— У той, что в машине, сломана лодыжка и несколько ребер. Вероятно, благодаря ремню безопасности. Другая… — Он поморщился, глядя на покрывавшую плащ кровь и грязь. Придется отстирывать, прежде чем надевать снова. — Пока еще не знают. У нее может быть поврежден мозг. Рентген показал пробитый череп, причем осколки попали в мозг. Несколько минут назад ее на вертолете отправили в медицинский центр на операцию.
Пояс тоже облеплен грязью. Вероятно, и кобура, и ствол пистолета полны ею. Он все бросил на пол. Займется позже. А пока сел, вставил в машинку листок бумаги и начал писать отчет.
В задней двери скрипнул ключ. Вошел Дункан.
— Боже, какая ужасная ночь! Дорис, милочка, нельзя ли термос твоего крепкого кофе? Боже! — Он посмотрел на Гаррета. — Ну и видок у тебя, Микаэлян. Должно быть, весело было.
Гаррет продолжал печатать, не поднимая головы.
— Где ты был? Мне нужна была помощь.
— Прости. Я ехал к тебе, но у меня спустила шина, а когда я сменил колесо, ты уже не нуждался в помощи. Я слышал по радио, что там уже были скорая, аварийка и помощник шерифа. Значит, нелегко пришлось… даже чудо-малышу из Фриско?
Гаррет застыл, в нем вспыхнул гнев. Насмешливый тон Дункана сказал ему, что никакая шина у того не спустила. Просто он так обеспечивал себе алиби.
Он поднял голову, и либо гнев отразился на его лице, либо в глазах отразился огонь, потому что Дункан попятился на несколько шагов. Гаррет, однако, не делал попытки приблизиться к нему. Со смертельным спокойствием он сказал:
— Я думаю, это вопрос этики: из-за личной неприязни полицейские не должны подвергать опасности жизнь людей. Прошу прощения. Я хотел бы закончить отчет и пойти домой.
Снова нагнувшись к машинке, он заметил, как вспыхнул Дункан, и понял, что попал в цель. Дункан с грохотом вышел, а Гаррет с горечью подумал, не ухудшил ли он положение.
Чтобы не пачкать внутренности своего «ZХ», Гаррет оставил его на стоянке у ратуши и пошел домой пешком. Какая беда, если придет немного позже? На полпути к дому Элен Шонинг он осознал, что не хочет идти туда. Что ему там делать? Вспоминать происшествие и вкус крови девушки?
На следующем углу он повернул на юг. Через несколько минут оказался у главного входа на кладбище. На памятниках и плитах старых могил у ворот имена Дрейлингов, Пфайферов, Пфанненшталей и Вайснеров. И Байберов. Гаррет миновал их все и подошел к могиле в дальнем западном углу. Плиты на ней не было, только металлический столбик с табличкой «Неизвестный мужчина. 24.11.83».
Гаррет склонился у могилы. Какая маленькая могила у такой высокой женщины! Впрочем, в огне мало что осталось от Лейн. Он начал выпалывать весеннюю поросль одуванчиков и других сорняков по краям могилы. Смягченная дождем земля делала эту задачу легкой; можно было вытащить даже корни одуванчиков. Гаррет работал осторожно, чтобы не уколоться о шипы розового куста.
Он вспомнил слова Мэгги:
Гаррет знал, что многие удивляются этому.
— Он тоже был чьим-то сыном, — обычно отвечал он Мэгги и всем остальным.
На розовом кусте уже распускались почки. Скоро появятся бутоны, а потом, наверно, и цветы. Кроваво-красные «красавицы Америки». Что больше может подходить Лейн?
Думая здесь о ней, он обычно представлял себе не вампира-убийцу, а Мейду Байбер, измученного ребенка; необычный рост и вспыльчивость делали ее легкой мишенью для издевательств других детей. Ему жаль было этой девочки, жаль того, кем она могла бы стать, если бы ненависть не привела ее к Ирине Родек, не заставила просить сделать ее вампиром, чтобы она могла по-своему отомстить человечеству, которое она презирала. Он часто разговаривал с Лейн.
— Ты бы смеялась, если бы увидела меня сегодня ночью. — Он тщательно пропалывал сорняки, стараясь выдернуть и корни. — Я слышу, как ты говоришь: «Смотри, любимый, что значит жить. Мы должны пить человеческую кровь. Наш скот — люди, а не коровы. Перестань упрямиться и веди себя естественно. Перестань пытаться оставаться человеком, присоединяйся к своему племени». Ты бы хотела, чтобы я стал таким же, как ты. — Он выдернул одуванчик. — Это значило бы, что в конце концов ты победила.
