Как-то в отпуске с неделю живём в неком цивильном санатории сельского типа для городских. Сельчанам заведение без надобности: у них и так за огородом сосновый бор и речка через дорогу. Заезд, а равно отвальные в нашем заведении делались произвольно. Всех вышедших из автобуса обязательно и по расписанию встречают деревенские собаки. У них напрочь отсутствует кусательный рефлекс. Хотя горожане вряд ли об этом догадываются и на любое собачье «гав!» высоко подпрыгивают с крепко зажатыми в руках чемоданами и мажорным «а-яй!». А из чемоданов, господи боже мой! Чем только не пахнет!! Копчёности, окорока, курятина-гриль, колбаски по польски и… Ещё бы собаки не лаяли!
До парадных санатория не то чтобы далеко, но с поклажей – внушительно. У входной калитки собаки, отчаявшись в хлебосольстве приезжих и тявкнув по разу убегали в деревню. Там-то они брехали во всё горло, расписывая соседским шавкам городские вкусности, которые… И опять брехали.
Довелось встретить приезжих на завершающем этапе дозированной ходьбы: «Здравствуйте несчастные романтики сена и перегноя! Неужто сюда сами решились пожаловать? (Гости ставят чемоданы, желая услышать из первых уст самое сокровенное). Экие баулища накрутили! Однако на неделю запас. А там и до дому подадитесь… (недоумение на лицах). Вы вот что, извините, конечно, оголодали мы здесь. Пока у вас не раздербанили сумки во-он те отдыхающие, – дали бы мне чего, ломтик, с голодухи… А то мне не поспеть к раздаче… На лице изобразил скорбь кающейся Магдалины. Где-то поблизости от слёзных мешочков грозила выкатиться «скупая мужская».
Гости тут же начали в авральном режиме совещаться. Далее произошло следующее. «Тройка смелых», оставляет под охрану оставшемуся десятку свои снеди и одеяния на случай предсказанного нашествия, либо дождя. И решительно прошествовали к начальству. Нутром почувствовал: вполне разумно где-то на время укрыться. Главврач наш не держал на столе книги Ильфа и Петрова и моей репризы мог не оценить должным образом. И, указав на окна босса от джакузи и тайского массажа, благополучно отбыл до обеда на лоно, с надеждой на мирное возвращение.
В столовой за обедом все уже обсуждали «хохму» с гостями. У дверей стояла сама Главная медсестра, явно кого-то ожидая. Страшные подозрения уже рисовали меня, одиноко ожидающего городской автобус. Но, менее, чем через минуту я, переминаясь на кабинетном ковре, слушал мягкий голос шефа «Всея санатория» Ашота Мансуровича: «Это ви враль гостям, что здесь морят голодом? Идытэ и скажите сэгодня, сычас всэм, что у меня нэту голодных!»
Спешным порядком я пошёл и сказал, встав в дверном проёме в позу блудного сына: «Граждане отдыхающие аборигены и вновь прибывшие! Обращаюсь к вам, ибо грешен есмь! Отныне и до скончания заезда Ашот Мансурович пообещал всех кормить досыта… с сегодняшнего дня включительно!» Теперь уже весь зал грохнул от смеха. Главврач недоумевал. Видно у него на стезе юмора в каком-то поколении гены смеха были утеряны. Но мы живём и сегодня.
Но день без «хохмы» для меня не день. До завтрака слонялся по коридорам, вдыхая ароматную пыль с фикусов и читая призывы «Не есть сырые овощи» и информацию об изобретённых учёными принципиально новых контрацептивов «расширяющих, продллевающих и удлиняющих… эякуляцию, эрекцию и ещё что-то». Тут же были красочно оформленные противопожарные таблички-лейблы: «В случае пожара звонить – 8422-2 34–01». Сообщались ещё три номера. Узрев некую незавершённость в призыве звонить, добавил крупно: «Спросить Васю!» На последующих табличках перечень имён расширил соразмерно величине предполагаемой техногенной катастрофе. Первым рекомендацию «позвонить Васе» узрел в этот же день пожарный инспектор. Багровея от нанесённого унижения, произнёс: «Это как же, вроде как мне, что ли? С какой это стати вдруг мне?!» (Его звали Василий).
Так что в обед Ашот Мансурович угощал имярека у себя в кабинете котлетами по-киевски и блинчиками с икрой. В карман разгневанному Васе сунул объёмистый пузырёк. Надо полагать с медицинским спиртом. Мне же сделали «последнее китайское предупреждение» и пересадили с диеты за общий стол.
А чтобы крамола не рассеивалась по учреждению, то мою персону с пожитками отселили этажом выше в незаселенную палату. Там обвалилась штукатурка потолка. Тут же обосновали: «Соседям досаждает Ваш храп». Ах, какие неженки! Они издают чёрти какие звуки, сопровождая несносными запахами-сие приемлемо?! А я лишь всхрапнул… Но, действительно, будила меня неизменно дежурная сестра, почевавшая через две палаты от нас: «Ну, просто невыносимо!»
