По спине у Зефирины заструился пот. Она спиной чувствовала взгляд Монморанси, стоявшего в двух шагах от нее. Он не упустил ни слова из их разговора. Зефирина, хотя и не отличалась набожностью, верила в Бога. Преступить клятву было для нее настоящим преступлением. Отказаться же означало разоблачить заговор.
– Fluctuat nes mergitur[47]…– начала Зефирина, которая всегда прибегала к латыни, когда хотела выиграть время.
– Даю вам слово, мессир Лануа, ничего не предпринимать «лично», чтобы освободить короля, – произнесла она, используя игру слов. – И клянусь, что мои слуги войдут в Алькасар только для того, чтобы сопровождать мою дочь и передать ее под опеку госпожи Маргариты.
– Я доверяю вашему слову, княгиня Фарнелло, – сказал Лануа, передавая ей пропуска.
Спрятав смущение за ослепительной улыбкой, Зефирина попрощалась с генералиссимусом с облегчением и признательностью. Анн де Монморанси уже вошел в комнату короля. Сжимая в руках драгоценные свитки, Зефирина предупредила Иоланду де Невиль, что выйдет на несколько часов.
Гро Леон расположился на плече своей хозяйки, а та направилась к лестнице.
Вход ей загородил своим огромным животом отец Жюльен, обсуждающий с братом Маноло какой-то теологический вопрос.
– Вы уходите, дочь моя?
– Да, отец мой.
– Что ж, благословляю вас, ибо вы добрая католичка.
Брат Маноло утвердительно кивнул маленькой головкой и устремил на нее свой пронзительный взгляд. К нему подошел еще один монах, и они удалились, о чем-то переговариваясь.
– Отец Жюльен, – прошептала Зефирина, – что произойдет, если наполовину нарушишь клятву?..
– Будешь гореть в аду! – сурово заявил священник.
Зефирина уже чувствовала, как языки вечного пламени лижут ее пятки.
– Но… – святой отец сжал ее руку, – ради доброго дела, дитя мое, ради нашего короля можно солгать, и даже должно это сделать, поскольку лишь один Господь может судить, праведны ли твои намерения! Если они таковы, то клятвопреступление – обязанность… Иди с миром!..
Получив такую поддержку, Зефирина вышла из Алькасара. И сразу же со всех сторон на нее обрушились крики.
Это был час, когда бродячие торговцы и местные продавцы жареного мяса предлагали кур, уток или молочных поросят, жаренных на углях.
Гро Леон попытался задержать свою хозяйку возле утки в толченом миндале, которую обожал, но молодая женщина не позволила соблазнить себя. Она спешила увидеть дочь и слуг. Ей не удалось найти портшез, и накинув на голову капюшон своего длинного плаща, она поспешила как можно быстрее преодолеть двести пятьдесят туазов[48], отделяющих ее от гостиницы Сан-Симеон. Проходя по мосту дю Мансанарес, Зефирина подняла голову и взглянула на высокую черную башню, тюрьму Франциска I. Она подумала, что сегодня вечером вновь будет у изголовья короля.
Она не знала, что уже в который раз жизнь ее повиснет на волоске в самом безумном и самом опасном из всех приключений, выпавших ей на долю.
Дону Рамону вовсе не нравилось поручение, доверенное ему его господином, однако как верный слуга, он уже на рассвете звонил в колокольчик у ворот монастыря святой Клариссы.
– Я должен повидаться с сеньорой Тринитой Орландо!
– Невозможно, сеньор. У нас женский монастырь, и наши правила запрещают…
Дон Рамон прервал речь привратницы:
– По приказу его величества короля, откройте, сестра, или я прикажу моим солдатам взломать дверь.
Дон Рамон просунул в окошечко пергамент с печатями Карда V. Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась.
– Следуйте за мной, сеньор, – пригласила его привратница, потупив глаза: лицо ее было скрыто краями белого чепца.
Через колоннаду внутреннего дворика она проводила дока Рамона в большую комнату с белыми стенами и скромным убранством.
– Ждите здесь, – приказала она, уходя.
Дон Рамон прислушался к пению, доносившемуся из часовни. В этот час все монахини ушли к заутрене. Несмотря на святость места, где он находился, время для посланца короля тянулось слишком медленно. Он раздраженно то стягивал, то вновь надевал свою черную шапочку с белым плюмажем. Затем встал с табурета и принялся расхаживать взад и вперед вдоль стены, на которой висело деревянное распятие: подошвы его башмаков с квадратными носами гулко стучали по блестящим плиткам пола.
Минут через пятнадцать дверь открылась и вошла женщина: лицо ее было скрыто под черной вуалью.
– Извините меня, сеньор, что заставила вас ждать, но я молилась вместе с сестрами, – заговорила она нежным, мелодичным голосом.
– Донья Гермина? – вопросительно произнес дон Рамон.
Вместо ответа женщина откинула вуаль. Дон Рамон с трудом сдержал возглас удивления при виде испещренного морщинами лица той, что некогда была одной из самых красивых женщин при дворе Франциска I и Карла.
Однако сомнений не было: несмотря на морщины, глубокими бороздами пролегшие на увядшей коже, свинцовые круги под блестящими черными глазами и морщинистые веки, перед доном Рамоном стояла именно донья Гермина де Сан-Сальвадор, вдова маркиза де Багателя.
– Сударыня, его величество поручил мне вручить вам лично этот приказ.
