Снисходительный писарек, думая, что речь идет о любовной интрижке, обещал сохранить тайну.
– Я вернусь за новостями, – сказала Зефирина.
Выйдя из дворца, она заколебалась, что предпринять дальше. Гро Леон стремительно пикировал на нее. Он «навестил» с воздуха все палубы кораблей, фелук на реке и у набережных, но не заметил и тени доньи Гермины.
Несколько следующих дней Зефирина и ее спутники прочесывали город: мадемуазель Плюш – церкви, Пикколо – постоялые дворы, Гро Леон – шикарные кварталы. А Зефирина, несмотря на протесты Артемизы, обошла бедные улочки.
Зная о странных вкусах доньи Гермины, Зефирина была уверена, что ее дьявольская мачеха нашла пристанище в каком-нибудь темном жилище без окон на улицу.
С того времени, как Зефирине пришлось жить среди нищих Рима[67], она научилась разговаривать с отбросами общества и отваживалась забираться даже туда, где не рисковали появляться альгвасила[68] – даже в бандитские притоны.
Через несколько дней она подружилась с пикарос[69], которые никому не уступали дорогу. Они принимали ее за юного любителя приключений.
Она решила даже проникнуть в Los Naranyos[70], настоящий Двор Чудес, населенный прокаженными и профессиональными нищими.
Теперь Зефирина знала Севилью лучше, чем кто-либо. Она отдавала себе отчет, что этот город полон противоречий: блеск и нищета, любовь и преступление… Она продала ростовщику свои последние жемчужины. На это золото она могла покупать сведения, надеясь напасть хоть на какой-нибудь след.
Все было напрасно. Донья Гермина, казалось, улетучилась.
Ужасное сомнение закралось в душу Зефирины: «Может быть, она, очертя голову, бросилась не в том направлении?»
В конце концов единственным источником информации был Гро Леон. Но не заблуждалась ли чистосердечная галка? Не осталась ли донья Гермина в Толедо, сговорившись с «Карлом-кровопийцей»? А может быть, она и на самом деле отправилась в Саламанку? И теперь нашла убежище в Португалии.
В отчаянии Зефирина терзала свой мозг. Ночью она не могла спать. Снова и снова возвращаясь к своим мыслям, она засыпала только на рассвете.
Как-то утром Зефирина внезапно проснулась, прижавшись носом к спине Плюш. Пикколо уже сидел на своем тощем коврике. Гро Леон зевал на краю сундука.
На улицах били барабаны.
В один миг одевшись, Зефирина и ее спутники последовали за севильцами, с громкими криками бежавшими к Гвадалквивиру.
Наступил день отплытия. С мая по сентябрь флотилии отплывали регулярно.
Какая радость для народа, столпившегося на берегах реки! Чтобы лучше защититься от французских и английских «проклятых корсаров», круживших вокруг испанского золота, флотилии Карла V имели приказ отплывать в количестве из десяти или пятнадцати судов, иногда больше, но никогда меньше, причем торговые суда должны были уходить в сопровождении военных кораблей и галер.
Это было восхитительное зрелище: паруса постепенно надувались, увлекая корабли с пестро раскрашенными бортами по зеленым волнам Гвадалквивира.
Загородившись рукой от уже довольно сильного солнца, Зефирина наблюдала за этой картиной, стоя посреди толпы на берегу.
– «Тринидад»!
– «Дончелла»!
– «Дон Бенито»!
– «Санта Клара»!
– «Сантьяго»!
Севильцы пальцем указывали на корабли, узнавая их имена, выгравированные золотом на корме.
– Отплытие – это прекрасно. Но мне больше нравятся возвращения, – пробормотал суконщик, сосед Зефирины.
– Почему, сеньор? – вежливо спросила молодая женщина.
– Мамочки! Юная невинность, – провозгласил суконщик. – Потому что при возвращении корабли полны и привозят нам богатства. В прошлом апреле восьмого числа, малыш, ты мог бы это увидеть. Потребовалось шесть дней, чтобы выгрузить сто три воза серебра, золота, жемчуга, драгоценных камней и шелка… Никогда еще живому человеку, не доводилось видеть таких сокровищ. Ой-ей-ей!
Суконщик, вспомнив об этом, восторженно перекрестился. «А я никогда не видела никого, кто так бы любил золото, как эти люди», – подумала Зефирина.
Она оставила суконщика и спустилась поближе к берегу. Отсюда она могла слышать крики боцманов, командующих маневрами.
Посреди всей этой суматохи карканье Гро Леона заставило Зефирину вздрогнуть.
– Satan! Santiago![71]
Зефирина взглядом нашла судно. Это был большой галион водоизмещением в две тысячи тонн с двумя палубами и четырьмя ярусами под кормой. Судя по его вымпелу, это был Nao Capitana[72], командующий конвоем.
Более тяжелый, чем современный корабль, но более легкий в управлении благодаря вытянутому корпусу, этот сияющий галион покачивался на волнах по меньшей мере в ста двадцати саженях от берега.
На реях сновали grumetes[73], распуская паруса и брамсели, чтобы привести корабль в движение.
– Santiago! Sacristi! Cantiago![74] – возбужденно повторял Гро Леон, кружась вокруг Зефирины.
Солнце слепило молодую женщину. Понимая, что пытается сказать ей галка, Зефирина внимательно разглядывала пассажиров на корме корабля.
