— Лисичка, ты мне говоришь неправду, — сказала Лидочка. — Только я не совсем понимаю почему. Разве серый волк — это настоящий серый волк? Я же видела настоящего серого волка, он в три раза меньше этого и вовсе не такой злобный. Он никогда не ел человеческих бабушек, я даже с
ним здороваюсь, когда встречаюсь на тропинке. Ведь я не кролик и не суслик.
— Ах, как ты права, Лидочка! — Лиса поднялась и замахала пушистым хвостом. — Конечно же это не простой волк, конечно же это особенный и страшный волк, от которого нет пощады. Стали бы мы так себя вести, если бы это был обыкновенный волк? Никогда! Мы себя ведем так, потому что это особенный волк! Ужжжасный волк!
— Но он не настоящий!
Лидочка обернулась, а лисицы и след простыл. Только трава чуть задрожала. Не захотела лисица говорить честно.
Лидочка добежала дальше лесом до самых окраин города, и тут ей пришлось выйти на открытое место. Она к тому времени уже так устала и переволновалась за судьбу бабушки, что как-то забыла о погоне.
Она брела по пыльной дороге — шапочка набекрень, платье изорвано и измазано сажей и грязью.
И все же старый толстый Аладдин, который ехал из города на верблюде, нагруженном коврами, которые он продавал в городе, узнал ее издали, остановился и спросил:
— О, великий Аллах! Что случилось с моей маленькой подружкой, светом моих очей, самой великой в мире шахматисткой?
Красная Шапочка бросилась к нему на грудь, она говорила бессвязно, обливаясь слезами:
— Аладдинчик, дорогой! Ты не представляешь! Какое несчастье…
— Спокойно, — сказал Аладдин, — Может быть, я и не такой молодой и шустрый, как когда-то, но я никогда не предавал моих друзей. Ты можешь быть за мной как за каменной стеной.
Его верблюд кивнул головой и плюнул так далеко, что сшиб плевком черного ворона, который как раз поднялся с ближайшего дуба, чтобы получше разглядеть, с кем разговаривает Красная Шапочка.
Плача, Лидочка поведала Аладдину про то, как разрушился дом Бабы-яги, как серый волк съел или куда-то спрятал бабушку Золушку, как ей пришлось спасаться и как ей никто не верит.
— Все нормально, — сказал Аладдин. — Влезай ко мне, разворачиваемся и едем к тебе домой. Там вместе подумаем, как освободить бабусю, с которой я танцевал еще в молодости.
Красная Шапочка будто лимонада напилась — такое наступило облегчение. Она протянула руку, Аладдин ловко посадил ее рядом с собой, и верблюд повернул обратно к городу, стены которого возвышались совсем рядом.
— Значит, говоришь, крот обозвал тебя…
— Кровавой Шапочкой!
— Ах, какая славная шутка! За эту шутку я его выкопаю из земли, клянусь тенью моего дяди Хасана, и сделаю из него славную шапку!
Аладдин еще продолжал смеяться, когда они подъехали к мосту через ров, который окружал город.
Мост был поднят.
— Эй, лентяи и бездельники! — крикнул Аладдин. — Опустите мост! Еще не вечер!
Ворота в город приоткрылись, и знакомый Лидочке стражник Грицько ответил:
— Ворота закрыты по приказу короля.
— Это что еще за приказ?
— А тот приказ, по которому запрещен доступ в наше славное королевство известной преступнице и убийце своей бабушки, разрушительнице очагов одиноких старушек по имени Кровавая Шапочка.
— Не Кровавая, а Красная! — закричала в отчаянии Лидочка. — Дядя Грицько, неужели ты меня не помнишь?
— Тебя-то я помню и маму твою, Спящую Красавицу, сам пытался поцеловать, да не был удостоен, и папу вашего Синдбада очень уважаю, но в город вас не пущу из-за того, какая вы страшная преступница.
— Да что ты несешь! — возмутился Аладдин. — Сейчас мы тебя на пенсию оправим. А ну-ка, мой верблюд, разгонись, перепрыгни через ров и снеси эти проклятые ворота!
— Я бы рад, — сказал верблюд, — но посмею напомнить тебе, мой повелитель, что нам в этом городе еще торговать и торговать. А что, если эта девочка и на самом деле людоедка? А мы ее защищаем и даже нападаем на охрану? Кто нас пустит сюда в следующий раз? Где будут наши доходы?
Пока верблюд говорил эту разумную и осторожную речь, железные двери в город захлопнулись, и стало ясно, что Аладдину никогда их не пробить.
— Может быть, ты в самом деле оставишь меня? — вздохнула Лидочка. — Тебе в самом деле лучше не портить репутацию.
И тогда толстый и совсем уже немолодой дядя Аладдин, торговец коврами из города Исфагана, сказал так:
— Может быть, я уже не тот нищий сорванец, которому когда-то на улицах Багдада досталась случайно волшебная медная лампа, в которой скрывался всесильный джинн, и, может быть, я совсем не тот смелый мальчишка, который вместе с глупым джинном пережил столько приключений. Но я должен сказать тебе, всем ведьмам и волкам всего мира: самое дорогое на свете — это дружба.
— Какая может быть дружба между персидским торговцем и русской девчонкой? — закричала Баба-яга, которая тем временем уже подобралась к ним совсем близко. — Хватит, надружились вдоволь! Теперь каждый сам за себя! Я даже черного кота уже проверила — достаточно ли он русский!
