Кровавое евангелие полностью

Пение прекратилось. В церкви воцарилась тишина, слышалось лишь сердцебиение людей. Затем Григорий, подняв высоко золотую чашу, вызвал каждого к себе для причащения. Его приверженцы, заполнив пространство перед алтарем, вкушали отпущенные им порции вина, их подошвы мягко шлепали по мраморному полу. Рун вместе с Эрин и Джорданом оставались на своих местах.

Когда освященный напиток касался губ причащающихся, из их рта поднимался дым, будто они только что вдохнули огонь. С такими нечистыми телами принятие Христовой любви, даже в столь бледном варианте, который был в состоянии предложить Григорий, заставляло его паству стонать, как в агонии.

У Эрин сжалось и забилось чаще сердце — от жалости и сострадания, в особенности к тем, кто выглядел детьми.

Рун смотрел на маленькую девочку, которой по меркам человеческой жизни было бы лет десять или одиннадцать; она отошла в сторону, ее обожженные губы распухли, каждый вздох сопровождался мучительным жалобным стоном. Она подошла к своему месту на лавке и, встав на колени, склонила голову в молитве.

Так вот он какой, этот Григорий, величайший злодей, обращающий в свою веру молодых. Ведь, делая это, он крадет их души и навсегда делает для них невозможным приобщение к любви Христа.

Размышления Руна прервал голос Григория:

— А сейчас, Рун, ты тоже можешь причаститься.

Корца не сдвинулся с места, не желая принимать нечестивое питье в свое тело.

— Не буду.

Григорий щелкнул пальцами, и группа его прихожан моментально окружила Руна и его спутников, которые сразу почувствовали мерзкий запах их немытых тел, вина и горелой плоти.

— Это мое условие, Рун, — прозвучал в притихшем храме трубный голос Григория. — Так что пользуйся моим гостеприимством. Испей святого вина. Только после этого я стану тебя слушать.

— А если я откажусь?

— Дети мои не покинут этот храм голодными.

Прихожане подступили ближе.

Сердце Эрин бешено колотилось. Ладони Джордана сжались в кулаки.

Лицо Григория расплылось в отеческой улыбке.

— А твои спутники вроде намерены драться или я ошибаюсь? Смерть их не будет легкой. Этот парень солдат, верно? Я бы даже не побоялся назвать его воителем.

Руна всего передернуло.

— А эта женщина, — продолжал Григорий, — настоящая красавица, вот только руки у нее огрубели от работы в поле и, как я полагаю, от того, что она много пишет. Я уверен, что она и есть самая знающая.

Подняв голову, Рун посмотрел поверх голов прихожан на стоящего в алтаре Григория.

— Ну так что, друг мой? — Распутин засмеялся своим знакомым безумным смехом. — Я ведь знаю, что вы ищете Евангелие. И провидение привело вас к моему порогу. Может быть, я даже помогу вам — но за это придется заплатить.

Григорий взял в ладони нечистую, оскверненную губами его паствы чашу и поднял ее.

— Давай, Рун, пей. Пей ради того, чтобы спасти души твоих спутников.

Выбора у Корцы не было. Он встал и, пройдя твердым шагом по проходу между лавками, поднялся по каменным ступеням, встал перед Распутиным и открыл рот.

Напрягся, предчувствуя боль.

Григорий, подойдя к нему, поднял потир и стал лить вино в рот Руна.

Кроваво-красная струя разом наполнила его горло.

К его удивлению, напиток этого черного причащения не жег его. Наоборот, Корца почувствовал тепло, разливающееся по всему его телу. Он почувствовал прилив здоровья и новых сил; все это произошло настолько быстро, что его до сих пор застывшее в покое сердце забилось — а такого с ним не происходило уже много столетий. Чувствуя дрожание сердечной мышцы в груди, Рун понял, что было подмешано в вино, которым его причащали, но по-прежнему не отворачивал лицо от струи, изливающейся из потира. Она наполняла его, утоляла неутолимый внутренний голод. Корца почувствовал, что раны, открывшиеся в бункере, закрылись. Но самым лучшим было то, что он глубоко погрузился в негу и наслаждение.

Он застонал, растворяясь в них.

Григорий, держа в руках потир, отступил на шаг назад.

Все вокруг Руна колыхалось словно на волнах, а он изо всех сил старался объединить слова во фразы.

— Ты не…

— Понятно, я не такой святой, как ты, — закончил за него Григорий, нависая над осевшим на каменный пол Руном. — С тех пор как меня отлучили от твоей любимой церкви. А поэтому вино, которым я причащаю свою паству, питает и укрепляет ее. Человеческой кровью.

Рун унесся в прошлое, мир вокруг него перестал существовать, и он остался наедине со своей вечной епитимией.

Приникнув к горлу Элисабеты, Рун глотал ее кровь. За долгие годы, в течение которых он считался молодым сангвинистом, Корца никогда не ощущал своим языком ничего подобного этому столь обогащенному железом напитку — если, конечно, не считать ту первую ночь, когда он стал проклятым, вкусив грязной стригойской крови.