Батория пыталась оттолкнуть его от себя, но он, несмотря на боль, прижимался ближе к ней, потому что не мог не быть с ней.
У нее уже не было сил на то, чтобы прогнать его, она наклонилась к нему, а он смотрел на нее одним уже закатившимся глазом. Батория запела ему прощальную колыбельную. В ней не было слов. У нее не хватало дыхания на то, чтобы произносить слова. В этой ее песне было что-то более глубокое, чем то, что может выразить язык. Она пела и видела летнее солнце, а под его лучами — маленького мальчика с белым сачком, бегающего за бабочками среди высокой травы. В ее песне были и смех, и любовь, и простое человеческое тепло, передающееся от одного тела к другому.
На краях поля зрения появилась темнота, постепенно сужающая его до такого размера, что различимым остался только затянутый пеленой боли глаз, с любовью смотрящий на нее. Она наблюдала, как ярко-красное свечение внутри него угасает, принимая цвет позолоты по мере того, как проклятие, тяготевшее над ним почти с рождения, сходит на нет и Магор становится снова обычным волком… а вся жестокость и злоба остаются позади.
Да и сама боль уходила из его огромного, так любимого ею тела, когда она склонялась над ним.
Боль покидала ее тело вместе с кровью, оставляя после себя мир и покой.
Темнота поглощала их, и она, чувствуя скорый конец, направила последнее послание своему другу.
Рун опустился на колени перед той, что напоминала ему Элисабету.
Прижимая к груди Евангелие, он молился о ее душе. Каким нежным и молодым выглядело ее лицо после смерти! Огонь ненависти исчез, а вместо него появились чистота и непорочность, оскверненные им много столетий назад.
Его пристальный взгляд застыл на ее бледном горле.
Черная отметина, когда-то испортившая ее красоту, — сдавливающий горло отпечаток неизвестной руки. Корца снова вспомнил сказанные Распутиным в Эрмитаже слова об одной из женщин в каждом поколении рода Батории, обреченной на пожизненные боль и порабощение.
И начало этому положило его осквернение Элисабеты.
Но кто мог сделать такое? Велиалы? Если это так, то что привлекло Элисабету к ним? Наверняка не то, чтобы причинять ему муки… Так чего ради терзать себя из-за потомков Элисабеты Батории? С какой целью?
Теперь, когда эта женщина мертва, Рун понял, что ответов на эти вопросы ему, похоже, не узнать никогда, что, возможно, эта цепь окончательно прервалась.
Молитва закончилась, а он все стоял, устремив взор на эту скромную Книгу, которую взял у нее.
С помощью существа, над которым тяготело пожизненное проклятие, он передал миру это великое благо. А возможно, Евангелие хранит в себе тайну, узнав которую он сможет перестроить и свою жизнь. Корца боялся даже и думать о том, чтобы снова стать человеком с бьющимся сердцем и теплой плотью, способной согреть кого-то.
Эрин, ожидая, когда он закончит молитву, стояла в нескольких шагах справа от него. Рядом с ней стоял Джордан, держа наготове свой пистолет-пулемет. Даже после того, что он, сангвинист, сделал с нею, Рун не мог ни в чем обвинять этого человека.
— Так ты не собираешься ее открыть? — спросила Эрин.
Рун открыл Книгу и повернул ее вокруг, так что Эрин и Джордан могли видеть страницы.
— Вот я и открыл ее, — сказал он.
На первой странице был всего один абзац, написанный по-гречески. Остальные страницы выглядели пустыми — очевидно, в ожидании дальнейшего чуда, в результате которого в Книге, оказавшейся на свету, появится текст. Но то, что они видели сейчас, внушало страх.
Эрин с Джорданом подошли ближе, влекомые любопытством, которое свойственно тем, чьи жизни продолжаются недолго.
— Какого черта? — заорал Джордан. — Вся эта кутерьма была из-за одного абзаца?! Неужто это все?
Эрин смотрела на страницу таким пристальным взглядом, словно мысленно приказывала словам появиться на бумаге, подчиняясь силе ее воли. Она перевела то, что видела:
—
— Тебе бы в священники пойти… — Джордан отступил на шаг назад. — Если эту Книгу необходимо благословить, так давайте же благословим ее.
