Перегуд не зря так говорил, к нему пробрался гонец от Добровука, который уже спешил к Киеву с войском из бужан, северян и дреговичей.
Печенеги и касоги, рассыпавшиеся по деревням в поисках поживы, были застигнуты врасплох войском Добровука, которое подошло к Киеву со стороны Вышгорода. Не оказывая серьезного сопротивления, степняки бросались наутек к своим становищам, раскинутым на берегу реки Почайны. Однако и там печенегов ждала опасность в виде киевлян, вышедших за стены с оружием в руках и ворвавшихся во вражеские станы. Битва продолжалась полдня. Дружина Владислава была разбита, печенеги были обращены в бегство.
В сече Владислав оказался лицом к лицу с ярлом Эмундом, который ударом копья пробил Владиславу грудь навылет. Среди убитых печенегов был найден и старый хан Куря, сраженный ударом русского топора.
Стоя над мертвым ханом с мечом в руке в забрызганной кровью кольчуге, Добровук прошептал с мстительным торжеством:
— Это тебе расплата за князя Святослава, волчье отродье!
— Это плохо, Перегуд, что ты не углядел за княгиней Юлией, но за твою доблесть при обороне Киева от недругов я снимаю с тебя сию вину, — сказал Владимир и жестом разрешил воеводе подняться с колен. — Отныне ты всегда будешь моим ближником на пиру и в совете.
Владимир приблизился к двум челядинцам в белых длинных рубахах, которые держали в руках медные подносы. На одном из подносов лежала отрубленная голова Владислава, на другом — голова хана Кури. Обе отсеченные головы были завялены над дымом костра, поэтому выглядели пожелтевшими и заметно усохшими.
Владимир внимательно вгляделся в мертвое лицо печенежского хана с черными усами и короткой седой бородкой: у этой бритой налысо головы не было левого глаза, а криво сросшийся нос был обезображен длинным шрамом. Правый раскосый глаз был закрыт. Так вот он каков с виду хан Куря, убийца его отца! Владимир перевел взгляд на другую мертвую голову со славянскими чертами лица. Много лет минуло с той поры, когда Владимир, будучи еще совсем ребенком, катался однажды верхом на коне с сильным и громкоголосым Владиславом. Предслава, сестра Владислава, доводилась мачехой Владимиру. Владислав в отличие от сестры относился без неприязни к Владимиру и называл его племянником, хотя вовсе не был для него кровным родственником.
«Но теперь-то ты убил бы меня без колебаний, кабы тебе подвернулся такой случай, дядя Владислав», — подумал Владимир, глядя на неживую голову с длинными русыми волосами и полуоткрытым ртом.
— Где Сфирн-собака? — спросил Владимир, повернувшись к Перегуду.
— Пал в сече, княже, — ответил Перегуд, сжимая соболью шапку в своей невредимой левой руке. — Не ушли живыми из сечи также оба сына Сфирна, муж Бориславы Каницар, его брат Шихберн…
Перегуд перечислил всех бывших дружинников Ярополка, ушедших в Тмутаракань и нашедших свою гибель у стен Киева.
— А эту чашу мои воины взяли в шатре хана Кури, — вставил Добровук, подойдя к столу с каким-то предметом в руках, завернутым в платок. — Эта чаша, княже, изготовлена из черепа твоего отца. Куря пил из нее вино.
Владимир вздрогнул и взглянул на Добровука, который стоял, опустив голову. Владимир протянул руку к завернутому в платок предмету, лежащему на столе, но так и не дотронулся до него, объятый непонятной робостью.
Отстранив племянника, к столу шагнул Добрыня, который с невозмутимым видом сдернул платок с ханской чаши.
Владимир увидел в руках у дяди человеческий череп, у которого была спилена верхняя часть и убрана нижняя челюсть. Череп был тщательно отшлифован и украшен золотом. Внутри черепа была вставлена золотая пиала как раз по его размеру, края которой были загнуты на уровне верхнего спила. Снизу к пиале была припаяна золотая ножка.
— Тут что-то написано, племяш, — пробормотал Добрыня, слегка поворачивая этот необычный кубок в руках. — Написано по-гречески. Прочти-ка!
Добрыня протянул чашу племяннику.
Владимир осторожно взял оправленный в золото череп кончиками пальцев, разглядывая пустые глазницы и ряд верхних зубов. Надпись была выбита на золотой пластине, образующей верхний обод чаши.
— «Чужое ища, свое потерял», — негромко прочитал Владимир, повернувшись к солнечному свету, льющемуся в узкое окно.
