- Мадам, что со мной произошло? Со всеми нами? Вы сказали Коле, что можете ему помочь. Я… я знаю, что нам запрещено покидать монастырь, что Господь покарает нас, но Коля…
- Коля – это тот юноша у входа в подземелья?
Женя кивнула. Она дрожала, темные глаза, пугающие отраженным блеском, наполнились слезами. Лидия присмотрелась к одежде девочки: выцветшее платье не по размеру, отделанное дешевой тесьмой, тоже потертой и вылинявшей. Так ходили сотни девушек в бедных кварталах Лондона, Парижа, Петербурга...
- Он изменился, - шепнула Женя. – И я тоже начинаю меняться. Вот, посмотрите.
Она стянула заштопанные перчатки и расправила пальцы, чтобы показать похожие на когти уплотнившиеся длинные ногти, гладкие, как стекло, но по прочности превосходившие сталь.
- Мадам сказала…
- Какая мадам?
- Эренберг. Мадам сказала, что мы – избранные и наша вера преобразит нас. Сам Господь изменит нас, чтобы мы сражались с демонами, так она сказала, - на мгновение она поднесла руку ко рту, к дрожащим губам – возможно, чтобы скрыть то, что уже видела в зеркале. Если только мадам Эренберг позволяла им смотреться в зеркала. – Но Коля… и он не один такой. Я пробыла там три недели, и мадам Эренберг и доктор Тайсс обещали, что все будет хорошо, потому что мы в руках Господа, но кое-кто…
Девушка понизила голос, словно опасаясь, что заполнившие комнату тени могут ее подслушать:
- Она сказала, что мы сможем сражаться с демонами. Что мы спасем наши семьи и снова сделаем мир единым. Но, мадам, мне кажется, что кое-кто из нас сам превращается в демона. Что с нами случилось? Чем мы стали?
- Вы не знаете?
Женя покачала головой, по ее лицу текли слезы.
***
В половине третьего утра Эшер и женщина-вампир, которую звали Якобой, прибыли на ночном поезде в Бебру. В те дни, когда Кёльн еще был свободным городом в составе империи, Якоба была женой ростовщика и пользовалась признанием в кругах ученых людей и эрудитов. Вытащив Эшера из тюрьмы, вампиры отвели его в высокий фахверковый дом, где и бросили в цепях в неглубоком погребе, среди выстроившихся вдоль стен ящиков и бочек. Прежде чем хозяева унесли лампу, он успел разглядеть в стенах углубления, как в катакомбах. Сейчас там никого не было, но Эшер все же задумался над тем, скольким вампирам этот подвал служил гнездом. Сидя в темноте спиной к стене, он не осмелился заснуть, что было не так уж и плохо. Он знал, что, стоит ему задремать, и во сне он увидит оставшегося в тюремной камере француза, лежащего с перерезанным горлом в луже крови, которой было слишком мало для таких обстоятельств, и липкий нож, зажатый в руке у спящего немца.
Он понимал это, но мысль, что они оба остались бы живы, не окажись с ним в одной камере, все равно не давала покоя.
- Это часть охоты? – спросил он, когда Якоба села рядом с ним на жесткую скамью в вагоне третьего класса. – Часть игры?
Женщина слегка приподняла брови – ее явно удивило, что он до сих пор думает о случившемся.
- Человек не умрет, если будет питаться хлебом без соли, - произнесла она чудесным контральто, звучание которого ощущалось как нежнейшая ласка. – Но люди все равно едят шоколад и французский сыр и пьют хорошее вино.
Она улыбнулась, сонно и удовлетворенно. Прежде чем убить седого француза, она разбудила его и весьма доходчиво дала понять, что сейчас ему предстоит умереть. Его смерть нельзя было назвать легкой.
По тому, как она смотрела на Эшера в дребезжащем сумраке душного вагона, он догадался, что вампирша предвкушает еще одно убийство – на этот раз кого-нибудь знакомого.
- Надеюсь, что не обману ваших ожиданий, если до этого дойдет, - вежливо ответил он, вызвав взрыв смеха, который полностью преобразил ее угрюмое лицо. – Не слишком-то приятно чувствовать себя
Она согласилась, поскольку ему удалось развеселить ее.
- Сучка, - начала она. – Как и сказал Бром… Тодесфалль. Вечно себе на уме.
Тот вариант немецкого, на котором говорила Якоба, давно вышел из употребления; кельнский говор в нем проявлялся сильнее, чем в речи рабочих, которых он слушал в трамвае три – или уже четыре? – дня назад. Для обозначения таких простых понятий, как соль и вино, она и вовсе использовала не немецкие названия, а слова из старого прирейнского диалекта французского языка.
- Знай я, что он собирается ввести ее в наш круг, сама бы ее убила. Пустая, как скорлупа от ореха, но неплохо управляется с деньгами, да к тому же разбирается в займах и вкладах – ее муж был большой шишкой в «Дойче банке». Брому это пришлось по нраву. К тому же хорошенькая, как раззолоченная бонбоньерка в розовых оборочках… к сожалению, Бром порою западает на таких.
