– Тайный военный госпиталь выглядел довольно любопытно, – он ткнул карандашом в левый край нарисованной схемы. – В этом конце села когда-то проживали поляки. Бандиты, как и в других местах Западной Украины, уничтожили «пшеков». Дома частично пожгли, оставшиеся – разобрали. Сады вырезали на дрова. На этом месте не оставили никаких признаков жизни. Надо отметить, что в каждом дворе имелись колодези – они сохранились до сих пор. Никто ими не пользуется. Оуновцы поступили хитро: под землей прорыли ходы сообщения и соединили колодезь с колодезем. В центре на глубине примерно пять метров выбрана земля и поставлены деревянные крепления, замаскированные под сруб. Под землей помещение напоминает просторный зал со всеми удобствами: санпропускником, перевязочной, аптекой, кухней… Здесь они и приспособились.
– Когда же они успели это сделать?
– Еще весной 43-го года. Видно почувствовали другой ветер – ветер перемен, дующий не в их паруса. Мобилизовали из окрестных сел крестьянские подводы. Жителей привозили ночью с завязанными глазами. А что касается земли, то ее вывозили и гатили в Корабельском болоте. Весь фронт работ длился около двух месяцев.
– Так-так, забавно, – комполка забарабанил узловатыми пальцами по столу, – продолжайте, Сидор Трофимович.
– Поверхность земли запахали и засеяли рожью. Посмотришь со стороны – обыкновенное поле – ни дорог, ни стежек. Срубы колодезей служили вентиляторами и давали доступ белого света. Вход в подземелье начинался с кладбища. Один вход считался основным. Но есть еще пять запасных.
– При немцах госпиталь функционировал?
– Нет. Он был открыт перед уходом фашистов, а точнее, после освобождения нашими войсками городов Ровно и Луцка.
– О существовании госпиталя кто-либо знал?
– Допрошенные местные жители показали, что им категорически запрещалось появляться в этих местах под предлогом якобы нахождения стрельбища оуновцев.
– Пожалел волк кобылу, – улыбнулся командир полка.
– Просто пудрили мозги селянам. Но они догадывались, что под землей что-то есть, но что – толком никто не знал. Это место бандиты назвали «полем смерти». Для устрашения бандеровцы тут убили несколько крестьян, объяснив, что они попали под шальные пули. Отмечались несколько случаев и прямых расстрелов из-за появления в этих местах.
– Интересно, какими же средствами подорван госпиталь?
– Проникнуть в подземелье чужому человеку было невозможно. Надо думать, что кто-то из обслуживающего персонала мелкими порциями, чуть ли не в карманах, заносил взрывчатку. Конечно, взрыватели были доставлены в последнюю минуту. Заложение фугасов, по оценке специалистов-взрывников, говорило, что здесь действовал профессионал, хорошо знающий минно-подрывное дело.
– Веселее ничего не придумаешь, – засмеялся Сидоров и посмотрел на часы. – Так вот на этом пока закончим разговор. Я полагаю, Сидор Трофимович, расследование следует продолжать.
– Особое внимание, Павел Иванович, мы обращаем на всякого рода сохранившуюся документацию – она может многое рассказать. Не исключена возможность, что где-то здесь поблизости может быть спрятан архив Осовецкого гестапо.
Сидоров встал, на минутку задумался и, обращаясь к Алексееву, заметил:
– А вам, капитан, приказываю, хоть из-под земли добыть и доставить ко мне организатора всех этих взрывов. Документацию бандеровцев передайте чекистам. А что касается исполнителя, надо признаться, – это наш богатырь, настоящий герой!
Через час офицеры покинули район под Семидубами…
Чувствуя, что язык у Алексея Алексеевича подустал, автор предложил ему отдохнуть. Разговор плавно перетек в другое русло.
Говорили о прекрасной природе Полесья, об обилии рыбы в озерах и реках, о богатой жизни в колхозах-миллионерах, позволяющей труженикам села копить деньги и приобретать легковой автотранспорт.
– У нас по колхозам в десятках дворах стоят легковушки. Уже не «Москвичи» покупают, а им подавай только «Жигули». Селяне зарабатывают нормально, – заметил хозяин. – Это уже не те колхозы, что были на заре своего возникновения.
Обсуждали крайности в деле мелиорации.
– Понятное дело, надо было бороться с полесской трясиной – старой виновницей малярий, осушать заболоченные места, но не так варварски, как это сделало хрущевское чиновничество, сокрушался Алексей Алексеевич. – Дело дошло до того, что пропала вода в колодцах. Родники задохнулись.
Потом речь пошла о зажиревших партократах как в центре, так и на местах, о вероятном перерождении общества из-за мутации властолюбцев.
Разговор мой с Алексеевым состоялся в середине восьмидесятых. Он не был ортодоксом научного коммунизма и идей марксистско-ленинской идеологии, но искренне верил социализму и его основному вектору – социальной ориентации.
