– Так далеко… – прошептал он. – Очень древний, из Иерихона… Только представь, он сотворил их и ничему не научил! Что мне делать с этой россыпью драгоценных образов? С этими удивительными откровениями?
– Сохрани их, – посоветовал я. – Там, где хранишь то, что тебе наиболее дорого. Придет время, и они тебе понадобятся.
Я медленно подошел к Квинну, поднял с пола обмякшее тело жертвы, отнес его в роскошную, выложенную кафелем ванную комнату и бросил несчастного в окруженную ступенями из зеленого мрамора ванну внушительных размеров.
Жертва Квинна походил теперь на брошенную за ненадобностью марионетку без веревочек. Глаза у мужчины – великолепного сочетания бронзовых конечностей, блестящего золота и густых черных кудрей – закатились. Он бормотал что-то на своем родном языке.
Вернувшись в комнату, я обнаружил, что Мона и ее жертва стоят на коленях. Мона вдруг резко откинулась назад, и на мгновение мне показалось, что она вот-вот лишится чувств и они так и останутся вместе, в объятиях друг друга. Однако Мона встала и подняла женщину на руки.
Я подозвал ее к себе.
Мона несла свою жертву, как мужчина обычно несет женщину: одной рукой держала ее за плечи, а второй – под коленями. Черные волосы густым потоком свисали почти до пола.
– Туда, в ванну, к ее спутнику, – приказал я.
Мона уверенно зашвырнула женщину в ванну и оставила лежать там, рядом с мужчиной.
Женщина не издала ни звука: она была без сознания.
– Их творец был старым, – шепотом, словно боялась их разбудить, сказала Мона. – Он блуждал по вечности, не всегда понимая, кем является на самом деле. Он сотворил этих двоих, чтобы они ему прислуживали. Они всему учились сами. Они были очень жестокими, и это доставляло им удовольствие. Они собирались убить тех детей в комнате и оставить их там.
– Хочешь поцеловать их на прощание? – спросил я.
– Они мне противны, – сонным голосом ответила Мона. – Но почему они так красивы? У них такие чудесные волосы. Они не виновны в том, что стали такими. Их души, возможно, были прекрасны.
– Ты действительно так думаешь? Ты не чувствовала их добрую волю, когда пила ее кровь? Не ощутила мощного выброса современного знания? Позволь спросить, в чем состоял смысл их существования помимо уничтожения невинных душ? Может быть, в танцах под прекрасную музыку?
Квинн, привлеченный моими словами, подошел к Моне сзади и обнял ее за плечи. Она приподняла брови и согласно кивнула.
– Смотрите и запоминайте, – сказал я.
Я собрал все свои силы и выпустил на волю огонь. Святой Лестат должен быть милосердным. На секунду я увидел в языках пламени черные кости тех, что лежали в ванне, жар ударил мне в лицо, и в эту секунду, в эту одну-единственную секунду их кости шевельнулись.
Огонь взвился до потолка, опалил его и тут же исчез. На дне огромной ванны остался лишь черный маслянистый осадок.
У Моны перехватило дыхание, только что выпитая кровь ударила ей в лицо. Она шагнула вперед и уставилась на пузырящуюся черную жижу. Квинн от ужаса потерял дар речи.
– Так значит, вот что ты можешь со мной сделать, если я захочу уйти от тебя? – хрипло спросила Мона.
– Нет, куколка моя, – пораженный ее словами, ответил я. – Я никогда не смогу поступить так с тобой. Даже под страхом смерти.
Я вновь призвал на помощь свой Огненный дар и выжег без следа маслянистый осадок.
Вот и все. Отныне высокие и грациозные длинноволосые танцоры никогда больше не сольются в танце.
Голова у меня немного кружилась. Я вновь принял свой обычный облик, однако дурнота не проходила. Отринув свое сверхъестественное могущество, я собрал все силы, заключенные в человеческой оболочке.
Вернувшись в комнату, я бережно осмотрел детей. Четверо избитых, окровавленных мальчиков лежали друг на друге.
Все без сознания. Но я не обнаружил ни синяков на их головах, ни внутренних кровоизлияний. Никаких серьезных повреждений. Мальчишки в шортах, майках и теннисках. Никакого фамильного сходства. Как, должно быть, рыдали их родители. Все выживут – в этом я был уверен.
Мои прежние грехи, преступная невоздержанность в прошлом сыграли со мной злую шутку.
Я позвонил куда следует, чтобы о детях позаботились, и описал изумленному клерку то, что обнаружил в номере.
В холле плакала Мона. Квинн прижимал ее к себе.
– Идем отсюда, – сказал я. – Теперь в мою квартиру. Ты был прав, Квинн: возможно, мы поступили не совсем справедливо. Но все уже позади.
Мы повели рыдающую Мону к лифту.
– Лестат, я думаю, это было просто великолепно, – возразил Квинн.
Глаза его блестели.
