Я наблюдал за служителем божьим краем глаза и увидел, как у него с лица схлынула вся краска. Маугер, идущий следом, ухмыльнулся. Должен признаться, мне доставляло удовольствие издеваться над монахом, хотя я и понимал, что в этом нет чести. Я был подобен ребенку, который отрывает мухе крылья или режет пополам дождевого червяка. Это было жестоко, но весело.
— Парень, а как получилось, что ты оказался со скандинавами? — спросил Маугер.
Умирающее солнце сверкнуло на браслетах, которыми были унизаны его могучие руки, покрытые татуировкой. Сейчас уже мало кто шел в кольчуге, хотя Халлдор, к примеру, ее вообще никогда не снимал. Наверное, он предпочел бы иметь ее вместо кожи, если бы такое было возможно.
— Я присоединился к ним по собственной воле, — солгал я. — Жизнь людей в нашей деревне не отличалась от овечьей. — Мне показалось, что примерно так выразился бы Свейн Рыжий.
— Полагаю, немой старик тоже пошел со скандинавами по собственной воле, — с усмешкой сказал здоровяк, и я понял, что ему известна вся правда.
Я оглянулся на старого столяра и ощутил укол стыда за то, что не шел вместе с ним в конце колонны. Но Эльхстан по-прежнему злился на меня, а мне нечего было ему сказать. К тому же Сигурд попросил, чтобы я шел вместе с ним впереди, и этим стоило гордиться.
— Эльхстан был всегда очень добр ко мне, — сказал я.
— У Ворона сердце норвежца, Маугер, — сказал Сигурд, шагнув к нам, и взъерошил мне волосы.
— Говорят, что у вас, язычников, черные сердца, — сказал Маугер. — Но я в это не верю.
Его лицо, скрытое густой бородой, было твердым, словно высеченным из камня, и лишенным какого-либо выражения.
— Это действительно так! — воскликнул отец Эгфрит. — Сердце язычника черно, как сажа, и пусто, словно живот епископа в Великий пост.
— Чушь, святой отец! — возразил Маугер. — Мне уже приходилось убивать датчан. Внутренности у них такие же алые, как и у нас с тобой. — Великан криво усмехнулся. — Хотя их сердца поменьше наших, — добавил он, стискивая кулак.
— Это были младенцы, Маугер? Те датчане, которых ты убил? — спросил Сигурд и подмигнул мне. — Они сосали материнскую сиську, когда ты с ними расправился?
Норвежцы рассмеялись, и я вместе с ними, но отец Эгфрит напрягся и посмотрел на Маугера. Он явно опасался стычки. Тут меня охватила дрожь, ибо я не хотел сражаться с этим великаном. Он убил бы меня за то время, которое требуется сердцу — неважно, алому или черному, — чтобы сделать всего один удар. Но английский воин лишь яростно сверкнул глазами, и я испытал облегчение, потому что одной ненависти мало. Для убийства необходим еще и обнаженный меч.
Вечером воин по имени Арнвид сварил похлебку из баранины, репы, грибов и овса. Когда она была готова, я отнес миску с дымящимся варевом Эльхстану, который уже спал среди твердых ветвей упавшего бука, натянув до подбородка меховую накидку. Я тронул его за тощее, костлявое плечо. Старик приоткрыл один глаз, скорчил гримасу и пробормотал какое-то ругательство.
— Тебе необходимо подкрепить силы, Эльхстан, — сказал я, опуская миску ему на колени, чтобы он уже сам решал, есть ему похлебку или выплеснуть на землю. — Хотя, наверное, лучше было бы сначала попросить монаха ее благословить, — добавил я, кивая на еду.
Эльхстан поднес миску к лицу, принюхался и неодобрительно сморщил нос.
— Я тоже не думаю, что Арнвид хорошо готовит, — с ухмылкой сказал я.
Старик пробурчал что-то нечленораздельное и жадно набросился на похлебку. При этом он продолжал смотреть мне в глаза так пристально, что я ощутил боль. Эльхстан был для меня отцом, делил со мной кров и еду и, что самое главное, принял меня, в то время как остальные отвергли. Но все это ушло в прошлое. Подобно тому как при пробуждении тают сны, мои воспоминания о том времени рассеивались, заменялись новой суровой реальностью, той самой, которой жаждала моя юность с присущими ей жизненными силами и честолюбием. Я становился частью этого братства язычников, впитывал в себя опыт норвежцев, их верования и предания. Так дерево пускает корни глубоко в землю в поисках воды. Однако каждый такой корешок был подобен гвоздю предательства, вколоченному в сердце старого столяра. Я чувствовал это по тому, как он на меня смотрел, и мне было стыдно.
— Ешь, старик, — сказал я и вытер каплю похлебки с седой щетины, торчащей у него на подбородке.
Внезапно Эльхстан схватил меня за прядь волос над левым ухом и с силой дернул. Я не понял, хотел ли он меня ударить или обнять. Тут старик издал какой-то гортанный звук, кивнул и неловко погладил меня по голове.
— Я вернусь и проверю, что ты съел все до последней капли, — предупредил я, указывая на похлебку, приготовленную Арнвидом.
Затем я встал, чувствуя лицом жар костра, и пошел прочь от старика, тщетно стараясь сглотнуть подступивший к горлу комок.
