Пол был застелен свежим тростником, в очаге весело трещали поленья, зал олдермена битком забил народ. Воины, ремесленники, торговцы и купцы поздравляли семейство Эльдреда, заводили себе новых друзей, жадно поглощали гусятину и говядину, свинину и форель, вино и отличный сладкий мед. Олдермену даже удалось изобразить скорбь, когда он прочитал вслух отрывок из простой книги в кожаном переплете в память об отце Эгфрите, «жестоко убиенном язычниками». Затем священники читали молитвы, после чего молодой племянник олдермена сыграл на тростниковой флейте. Клянусь яйцами Тора, мальчишка делал это скверно. Звуки напомнили мне плач новорожденного. Даже Эльдред не скрывал своего облегчения, когда пристыженная мать вывела мальчишку из зала.
Я сидел не рядом с Кинетрит. Мне отвели место среди тех, кого я должен был повести в поход завтра утром. Их оказалось не сорок, как просил я, а только тридцать. Эльдред побоялся оголить свои владения, отдав мне столько воинов, и быстро напомнил, что именно такую ошибку и совершил король Кенвульф, благодаря чему волчьей стае удалось похитить Евангелия, переписанные святым Иеронимом, и спалить крепость. Причем далеко не все из этих тридцати были опытными воинами. Я выяснил, что под моим началом будет двадцать ополченцев, крестьян и ремесленников, которые шестьдесят дней в году отбывали воинскую повинность. В тот вечер не было недостатка в меде, который должен был сделать этих людей храбрыми. Увы, это мужество было ложным. Утром оно покинет их вместе с мочой. Остальные десятеро оказались настоящими воинами. Поседевшие ветераны многих сражений гордились шрамами так же, как и боевыми браслетами, и я был рад им. Они напомнили мне Маугера. Каждый из них горел нетерпением сразиться с валлийцами, чтобы заслужить новые серебряные браслеты. У меня мелькнула мысль о том, что с этими самыми воинами нам несколько недель назад пришлось сражаться в этом самом зале.
В тот вечер я неоднократно пытался перехватить взгляд Кинетрит, но дочь Эльдреда сидела среди своих кузин, теток и подруг благородного происхождения. Они так суетились вокруг нее, что девушка вряд ли могла обратить на меня внимание. Один раз наши глаза все же встретились, но Кинетрит тотчас же отвернулась. Я решил, что это мне почудилось, и принялся болтать со своим соседом, чтобы прогнать эту особу из мыслей. В самый разгар пиршества, когда гомон в зале Эльдреда напоминал дикую песнь боевого строя скандинавов, я увидел, как Кинетрит рассеянно улыбнулась отцу, что-то шепнула ему на ухо и поднялась со скамьи.
— Мне нужно сходить отлить, — сказал я и начал проталкиваться сквозь толпу в ночную темноту.
Новая дубовая дверь со скрипом закрылась у меня за спиной, заглушая громкие голоса, доносящиеся изнутри. Я жадно глотнул прохладный ночной воздух, надеясь очистить голову. Однако на улице, в отсутствие людей, мне стало только хуже. Я даже испугался, что меня сейчас вырвет, понятия не имел, где искать Кинетрит, и сомневался, что мой заплетающийся язык сможет вымолвить что-нибудь связное, даже если мы встретимся. Поэтому я выругался, повернулся, собираясь возвратиться в зал, и тут увидел Кинетрит. Она стояла у древнего тиса, раскидистые ветви которого черным силуэтом виднелись на фоне костра, разведенного стражниками у главных ворот крепости. Девушка прислонилась к корявому стволу и смотрела на огонь.
Я тихо окликнул ее по имени, чтобы не испугать, но дочь олдермена не пошевелилась, будто ничего не услышала.
— Кинетрит, с тобой все в порядке?
Девушка прижала ладони к глазам и повернулась ко мне.
Я увидел, что она плакала, и спросил:
— В чем дело? Что случилось?
— Как тут что-либо может произойти? — холодно спросила Кинетрит и отвернулась. — Все счастливы. Это пиршество надолго останется в нашей памяти, правда, Ворон?
Она указала на шумный зал. Сквозь щели в ночную темноту струились полоски теплого желтого света. У меня закружилась голова.
Я уже готов был подтвердить, что мне еще никогда не приходилось бывать на таком великом пиршестве, но вовремя остановился, почесал длинную щетину на щеках и сказал:
— Я ничего не понимаю, Кинетрит.
— Да и как ты можешь понять? — отрезала девушка и покачала головой. — Ты ведь мужчина. Мой отец — олдермен. Все из кожи вон лезут, чтобы его ублажить, а он тем временем напивается до бесчувствия.
Я с трудом сдержал отрыжку, гадая, сколько меда влил себе в глотку.
— Эльдред наделает в штаны, затем затащит к себе в постель какую-нибудь девушку, а утром поедет на охоту с ее отцом. — Кинетрит отступила от тиса, обернулась и посмотрела мне в лицо. — А как же насчет моего брата? Проклятый Эльдред! Как же насчет его сына?! — воскликнула она. — Тело Веохстана еще не успело остыть, а они уже пиршествуют, поглощают форель, свинину и еще не знаю что. Сегодня нельзя устраивать праздник! Только не в этот день.
— Кинетрит, Эльдред радуется, что ты вернулась домой, живая и невредимая, — сказал я. — Любой отец на его месте поступил бы так же.
