Лика спокойно посапывала на моей руке. Трудно понять женщин, это правда. Все они немножко сумасшедшие по природе своей. Их действия, их желания часто не поддаются никакой здравой логике. Этим они и опасны, своей непредсказуемостью. С ними не пойдешь в разведку, это точно…
Зуммер моей бомбы[11] заставил действовать. Эти часы были мне подарены медвежатником по прозвищу Булыжник; мы с ним сдружились, он был честен и прост, как сейфы, которые он курочил без ума, служа при этом в органах внутренних дел в звании прапорщика. Какие только судьбы не встречаются, но мне надо торопиться. Два часа ночи время, удобное для черновой работы и знакомств. Я осторожно выпростал руку из-под женской головы. Лика продолжала спать, утомленная моим агрессивным поведением и очень любвеобильным… Потом я выбрался в коридор, длинный, как туннель. Там оделся и, прихватив ключи от генеральской квартиры, тихонько из неё улизнул. На время.
Город спал, однако в освещенных рекламой центрах, скажем так, развлечений золотой молодежи было оживленно. Ночные бабочки в коротеньких юбочках из плюша порхали от одного пестика к другому. По центральным проспектам летали импортные космические челноки с хмельными водителями и такими же пассажирами. Чувствовалось, что демократическая молодежь основательно взяла жизнь за холку.
Припарковав машину в темном переулочке, я дворами прошел к старенькому особнячку, сиротой притулившемуся к стеклянно-бетонной громадине гостиницы «Националь». Гостиница была известна всему миру своей плохой кухней и отличными проститутками, способными и мертвых поднять из родового склепа.
Условным сигналом звонка я встревожил обитателей деревянного теремка. Дверь мне открыл молодой человек с лицом боксера, неоднократно битого как на ринге, так и в жизни. В глухой ночи прозвучал пароль, примерно такой:
Я. Здесь продается спальня Людовика Шестнадцатого?
Он. Да, но спальня продана, осталась тумбочка от Людовика Семнадцатого.
Я. В тумбочке удобно хранить картошку?
Он. Не знаю, как картошку, а вот бананы…
Ну и так далее. В общем, мы друг друга узнали по газете «Правда» в моей руке. (Шутка.)
Мы покружили в лабиринтах узких коридоров, пока не оказались в комнате, напоминающей аппаратурой отсек космического корабля. Я почувствовал себя одновременно и Белкой, и Стрелкой. Да, далеко за горизонт шагнул технический прогресс. Что удобно во всех отношениях; особенно для тех, кто наблюдает… На экране буйными красками осени золотой цвела картинка: гостиничный номер для монархических особ. За экраном сидел человек с лицом чеховского провинциального врачевателя. В кресле спал грузный толстячок с иссиня-небритыми щеками и лысовато-медным черепом. Мы познакомились: боксер с перебитым носом назывался Степа Рыдван; руководитель-врачеватель — Никитин; дрых в кресле — Резо, по прозвищу Хулио, который, по признанию друзей-товарищей, был необыкновенно любвеобилен по причине своего природного темперамента.
— Что-нибудь новенькое, неожиданное? — поинтересовался я.
— Все пока одно и то же, — усмехнулся Никитин и переключил видеокамеру в спальню.
Там, на царском ложе, спали двое ангелочков. Один из них мне был знаком: Сын государственно-политического чиновника; второй — незнакомый мне юнец с кудрями. Увиденное я отрезюмировал так:
— Что-то поголубел Сынишка на американском континенте.
— Есть такая партия и у нас, — заметил Никитин.
— Всю лучшую заразу к нам, — сказал я. И спросил: — Какие на завтра планы? У секс-меньшинств…
— В двенадцать встреча с родителями. В родном доме… В шестнадцать с Утинским…
— Что за гусь?
— Банкир. Из бывших комсомолят…
— Падло, — буркнул Степа Рыдван.
— Встречи будут под контролем? — спросил я.
— Все будет как в кино, — кивнул Никитин.
Я напомнил известную цитату о том, что кино является для народных масс важнейшим из искусств. Без него жизнь трудящихся и крестьян была бы пресной и малопривлекательной. Мы должны запечатлеть на пленку такие сцены, чтобы народ раз и навсегда понял, с какой сластолюбивой властью ему приходится иметь дело. Народ должен знать своих главных героев, воплощающих в жизнь сложные задумки невидимых режиссеров.
Потом мы обсудили ещё некоторые детали нашей обширной работы. Мне вручили спутниковую трубку для экстренной телефонной связи, и я отправился восвояси. Досматривать прерванный сон. О Фениксе — ясном соколе, черт бы побрал эту алмазную птаху!
Вернулся я на место своей временной дислокации вовремя. Лика просыпалась.
— Эй, лунатик! Я тебя уже пять минут жду… Наверное, лопал борщ из холодильника?.. Проголодался, мой сладенький…
— Сейчас тебя съем, сладенькая… Ам…
— Ой, я невкусная…
— Ам! Ам! Объедение!..
Ну и прочая любовная ярмарка чувств. Все закончилось закономерным упадком наших сил, и мы погрузились в сон, как в болото, покрытое плешинами изумрудного мха.
И приснился мне сон: будто я голый, как заяц, бегу по мягкому, бархатистому болоту. Прыгаю с кочки на кочку. И если остановлюсь — смерть, кочка тотчас же уходит в жирную жижу небытия. И я бегу-бегу-бегу… Куда?
