— Так вот, Кирилл преподобный, как легенды гласят, — в житие, правда, не записанные, — мог за ночь пройти от монастыря своего Кирилловского до Череповского монастыря. Да и Сергий Радонежский за ночь из лавры до Москвы ходил…
— Однако, — покачал головой Клеопин, знавший как местный уроженец, что от города Кириллова до Череповца сто вёрст будет с гаком: — Это даже для Суворова многовато. Рекруты вон наши вёрст по тридцать в день осилить могут. Да и солдаты — за день не больше сорока вёрст пройдут.
— Ну, так то солдаты, — ухмыльнулся настоятель. — Есть и от Тихвина до Москвы особый путь. Я, сыне, один-то раз прошёл по этому пути… Инок провёл. Инок тот, по имени Пахомий, часто так туда-сюда ходит. «Ндравится!», говорит. Вот он тебя и поведёт. Недельки через полторы в Москву придёте. Дам я тебе письмо к митрополиту Филарету. У него и отдохнёшь, мундир в порядок приведёшь. Думаю я, что после лесов да болот, коими идти придётся, новый мундир понадобится.
— Когда выступать? — только и спросил Сумароков.
— Думаю, чем раньше, тем лучше, — решил Клеопин. — Не стоит привлекать к себе лишнего внимания. Да и ежели узнают господа городские чиновники о вашем вояже, так столько депеш да бумаг надают — точно придётся в барке плыть.
— Лучше всего завтра, на зорьке, — предложил настоятель. — Юнкер пусть идёт, ему в путь-дорогу готовиться нужно да отдохнуть про запас. А вы да я, грешный, депеши сочинять будем.
Пока военное и духовное начальство корпели над писанием обстоятельных докладов, Сумароков готовился в дорогу.
Инок Пахомий, который оказался суховатым крепким стариком, скептически смотрел на снаряжение юнкера. Ну, шинель — куда ни шло, а вот сапоги! Сапоги, доставшиеся Сумарокову после одного из боёв, были просто замечательными — красивые, тонкие и удобные. Расставаться с ними юноша не хотел.
— Взял бы ты, барыч, лапти, — предложил проводник.
— Да ты что, святой отец! — возмутился юнкер. — Я ж как-никак почти офицер! Куда же годится офицеру в лаптях ходить?!
— Дык ты сапожки-то сыми да в мешок и сунь, — резонно предложил монах. — Или свяжи да через плечо перекинь. На ножки-то лапоточки и обуешь. И ноге легше будет, и обутка сохраннее. А лапти-то что — ежели сносятся, то я тебе лыка в лесу сколь хошь надеру да новые спроворю…
Юнкер, представив себя идущим с сапогами через плечо, презрительно зафыркал:
— И буду я с сапогами через плечо идти, как мужичок, что на заработки подался… Нет уж, благодарю!
— Да кто же тебя в лесу-то увидит? — попытался убедить бывалый старик юнца. — Разве белки с зайцами… Но им ведь всё едино — монах ты или «почти офицер»! Им что в сапогах, что в лаптях. Сами-то они и вовсе без штанов скачут… Слова плохого тебе не скажут…
— Нет, — твёрдо заявил юнкер. — Никаких лаптей!
— Хрен с тобой, — слегка осерчал монах. — Говори, не говори, а всё как о стенку горох. А оружие-то тебе почто?
Слегка искривлённый, заточенный, как боевая шпага, с зубьями на тыльной стороне (правда, их оставалось гораздо меньше, нежели предписанных по артикулу), сапёрный тесак образца 1797 года верой и правдой служил Николаю Сумарокову четыре года. Сколько им жердей перепилено, окопов нарыто! Людей, вот, правда, ещё не приводилось им убивать. Пистолет, захваченный у неприятеля, был аглицкой работы… Оставить такое оружие казалось просто кощунством.
— Эх, тяжесть всё это излишняя, — вздохнул монах. — Тесак-то ещё ладно. Веток там нарубить, в костре поковыряться. Так у меня с собой топорик маленький есть. Хватило бы на двоих, не по дрова идём! А пистолет-то зачем в лес тащишь? Медведя не убьёшь, а только озлобишь… Охотиться — так тоже не с руки. Оставил бы ты его, что ли?
— Вот уж, — скривился юнкер. — Да без пистолета и тесака — я всё равно что голый!
— Ладно, — не стал спорить Пахомий с упрямцем. — Ну, ты хоть их закрепи не так, как нацепил. А не то будешь всю дорогу тесак свой да пистолет держать. В болоте так пойдёшь, ну, пойдёшь вниз, как солдатик оловянный… И назад не передвигай, а то опять же всю дорогу будет оружие тебя же по жопе лупить! Эх, горе ты луковое… Гляди, как надо…
Брат Пахомий помог юнкеру укрепить и тесак, и пистолет поверх ранца, там, где положено быть фляге. А вот флягу он присоветовал вообще убрать подальше, чтобы не было соблазна пить слишком часто. Запас крупы, сухарей и соли разложили поровну — в заплечный мешок монаха и армейский ранец Николая. Ранец монаху тоже не нравился — тяжёл, но уговаривать юнкера поменять его на мешок он даже и не пытался. В конце концов, парень потом и сам всё поймёт!
Как и предполагалось, из обители вышли на самом рассвете. Когда же зашли в лес, то инок, остановившись на некое время, прочёл краткую молитву. Сумароков, хоть считающий себя православным и верующим (а как же иначе?), но не отличавшийся особой набожностью, терпеливо ждал. То, что монах не начнёт пути без молитвы, он вообще-то ожидал. Но вот дальнейшие действия Пахомия изрядно удивили молодого солдата! Монах вытащил из заплечного мешка горбушку хлеба, положил её на пенёк и негромко пробормотал:
