Утром следующего дня персы уже толпились около стен. Видимо, они тоже предполагали, что боеприпасы осаждённых на исходе. Да что предполагать, если сочувствующие персам местные жители каждую ночь спускались со стен и бежали во враждебный лагерь. Масла в огонь добавили и артиллеристы — всю ночь на бастионах взрывались пушки. Вернее, не сами пушки, а казённики. Двиняев, оценив ситуацию, решил взять на прорыв только восемь орудий. Впрочем, все остальные, принадлежавшие к крепостной артиллерии, вывезти было просто невозможно. Со стен они ещё худо-бедно палили. Но вытаскивать этих монстров, оставшихся в наследство с прошлой войны, смысла не было. На стенах имелись даже мортиры, которые в русской армии были забыты ещё до царя Алексея. Но и оставлять их в «подарок» не хотелось. Кто знает, а не придётся ли опять штурмовать этот злосчастный город? Вот чего Двиняеву было искренне жаль — так это настоящей мадфы, помнившей, наверное, ещё Тамерлана. Толку от этого полуружья-полупушки, стрелявшей камушками, не было никакого, но зато можно было бы украсить ею Оружейную палату. Посему мадфу подполковник приказал закопать до лучших времён. Хотя будут ли лучшие времена?
Из восьми полевых орудий, отобранных подполковником для прорыва, три предназначались для арьергарда или, как его окрестили солдаты, «застрельной команды». Зарядные ящики набили картузами с порохом по полному комплекту. А вот с картечью дела обстояли много хуже. Пришлось, не мудрствуя лукаво, пройтись по жилищам. Гвоздей, к сожалению, почти не нашлось. Да и откуда взяться гвоздям, где жилища делают из камня и глины? У чайханщиков забирали всё, что звенит, а потом рубили на куски. Картечь, конечно, так себе. Казаны, отлитые из чугуна — это ещё ничего. А вот ляганы из меди и серебра — так это совсем… Один заряд пришлось делать из старых медных монет.
Утром пошли на прорыв. Две сотни казаков завязали бой с персами, прикрывая «застрельщиков», которым требовалось время для наводки орудий. Артиллеристы мгновенно отцепили орудия и зарядные ящики. Казаки спешились и отдали коней тем, кто уходил…
Егеря и пехота уходили первыми. За ними — штаб и артиллерия. Отход прикрывали казаки и драгуны. Обозы брать вообще не стали.
Клюев, едва ли не со слезами уговоривший Двиняева назначить его командовать орудиями, постарался на славу. Три пушки, стреляя по очереди, сметали картечью любые попытки пуститься в погоню. С расстояния в триста шагов но плотной толпе промахнуться было сложно. Вот только сотня зарядов на пушку — и много, и мало: от частой стрельбы стволы не успевали остывать, но персов всё равно оказалось больше, а стрелять из ружей они тоже умели.
Через два часа от двух сотен казаков осталось пятнадцать человек. Скоро и они упали. Артиллеристы же выбыли все. Последний из живых, унтер-офицер Баранников, расстреляв остатки картечи, взорвал орудия…
…Для уходящих из Ленкорани дорога прошла без особых осложнений. И несмотря на то, что пыль и слёзы забивали горло, солдаты пели про такой далёкий лужок:
Благодаря песне «ленкоранцы» столкнулись с отрядом генерал-майора Мадатова, в котором был знаменитый Нижегородский драгунский полк и конная артиллерия.
Валериан Григорьевич шёл на выручку полковнику Реуту, запертому в Шуше. Теперь уже вместе дошли до осаждённых, благо персов в округе не наблюдалось, и разблокировали городок. В результате тройного объединения казаков, драгун, егерей и армейской пехоты войско под командованием Вельяминова (как старшего в должности) стало насчитывать почти пять тысяч бойцов. А при артиллерии, которой командовал один из лучших артиллеристов русской армии, можно было уже поспорить если не с самим Аббас-Мирзой, то хотя бы с Искандером. А случай поспорить не замедлил представиться.
Войско Искандера, состоящее из мусульман Гюлистанской провинции (в основном армян и турок), а также грузин, враждебных России, получило Эриван без боя. Но армяне, не особо жаждавшие сражаться за возвращение Ирану его исконных земель, успели разбрестись по домам. Да и сам Искандер, воодушевлённый лёгким успехом, не сделал ничего для укрепления города. Посему, когда казачьи и драгунские кони в бешеной скачке пронеслись по кривым улочкам Эривана, царевич едва успел надеть шальвары и покинуть дом, выбранный для жительства.
