Из ГДР была ввезена очень удобная идея «строительства
Бюрократический конец идеи построения коммунизма, такой похожий на анекдот, отображал реальную ситуацию перезрелого казарменного социализма. Со времен Брежнева было признано, что СССР ничего не строит, а только «совершенствует» свою систему. В конечном итоге, призрак коммунизма для подавляющего большинства населения давно уже был только призраком.
Потеря государством партийно-политической ориентации на мировую социалистическую революцию или на построение коммунизма только усиливала саму ценность Великого государства, империи, как таковой. Гордость за величие и могущество «своего» Государства должна была заменить «жизненный порыв» эпохи коммунистического фанатизма.
Национальным соответствием этого великодержавного энтузиазма мог быть российский национализм, но тогда мультикультурному обществу СССР угрожала бы дезинтеграция. По аналогии с американским обществом и американской нацией можно было говорить о «советской нации». Аналогия была бы, конечно, неправомерная, потому что американцы составляют нацию не с точки зрения этнокультурной, а с точки зрения политической и правовой, как субъект государственного права, как народ-суверен, у которого государство находится на службе. По понятным причинам коммунистические лидеры не могли пойти на подобную идеологию и избрали более умеренный вариант – формулу «советского народа как новой исторической общности». Разговоры о «советской нации» требовали бы откровенной постановки вопроса о том, каким языком она будет пользоваться. Само собой, это должен был быть русский язык. Однако на прямое и откровенное провозглашение курса на языково-культурную ассимиляцию народов СССР нацией «великороссов» коммунистическая власть не осмеливалась. Как «новая историческая общность» была нерешительной подделкой под «новую советскую нацию», так повышение статуса русского языка до «языка межнационального общения» было неискренним прикрытием осторожной русификации.
С идеологией российского монархического режима государственническую идеологию СССР сближал государственный антисемитизм. Утверждение его в известной степени можно объяснить внешнеполитическими ориентациями.
Характерен сам факт оживления антисемитских настроений в СССР еще в годы Великой Отечественной войны, когда армейская идеология сильно примитивизировалась, перед лицом ежедневной смертной тоски люди грубели, все ценности становились проще, страх и надежда, ненависть и любовь находили самые архаичные проявления и корни. В антисемитизме проглядывал сквозь наслоение цивилизации примитивный человек с его давними полуживотными антипатиями.
С 1949 г. Москва начала поддерживать арабский национализм против евреев, и с того времени до распада СССР не изменял свою позицию. Но несомненно также, что антиизраильская политика рассчитывала и на определенные чувства внутри страны, и именно эти установки оказались удивительно стабильными при всех изменениях режима.
